Облетание множеств В самые длинные июньские дни, когда зацветают синяк и сурепка, а на склонах предгорий разгораются душноватые костры купины, там, внизу, в сырых долинах и поймах Алтая, начинает происходить привычное в этих местах и мало кого занимающее действо - последний смертный вылет боярышниц. Миллионы больших белых бабочек, завершив жизненную обязанность, поднимаются со своих горных лугов и полян и, отыскивая друг друга, постепенно сбиваются в мерцающие облачка и потоки. Какая-то неведомая сила начинает гнать их с бесчисленных щедрейших травяных урочищ сюда, к реке, к протокам и старицам прохладной влажной согры, к песку островов, к ярким отмытым галечным пляжам излучин, - и только для того, чтобы здесь, у воды, собрать их в громадные шевелящиеся слоевища - на общую и обязательную смерть. Бесшумная целеустремленность этого слетания и его обреченность - совершенно непонятны, хотя и ярко, ощутимо очевидны. Вот и в тот день уже с самого утра бабочки начали свое движение, стекаясь сначала к лугам и перелескам тополевой поймы, а потом уже потоками устремляясь к реке. Каждый такой поток струился обязательно или над полевой дорогой или над тропой: горная земля прогревается значительно быстрее травяных лугов и бабочки прекрасно ощущали это и пользовались чуть восходящими над теплеющей землей токами воздуха. Можно часами двигаться по этим петляющим тропинкам вместе с боярышницами, летящими как раз на уровне глаз, и не столкнуться ни с одной из них - бабочки были воистину растворены в родной стихии воздуха, любое движение которого, даже намек движения, воспринималось ими тотчас и безошибочно. Предпокосные луга, горящие в это время самой свежей, теплой и праздничной зеленью, совершенно не соответствовали развивающейся рядом драме, - и, в который раз поймав на лету одну из сопутствующих бабочек, я разворачивал ее белые прозрачно-потертые крылышки и с недоумением рассматривал ее. Насекомое было совершенно здорово, крепко и полно энергичного противодействия, и в нем ничто не предвещало скорой и обязательной смерти. Июньские взгорья клубились вдали за рекой желтыми волнами сурепки, там коротко скрипели коростели, а здесь, в тополях, упруго и кругло высвистывал самец иволги и слышалась невидимая за деревьями река. В сырой промоине пугающе ярко вспыхнули огни татарского мыла, и сразу за поворотом тропы, извивы которой в точности повторял и поток бабочек, открылась широкая отмель реки с косым каменистым перекатом поперек, на котором, отчаянно зеленея, торчали тяжелые осиновые выворотни, снесенные откуда-то сверху, бесшабашно воздев к небу отмытые до золотого глянцевые корни. Река здесь сильно шумела, хотя вода второго снежного горного паводка уже заметно спала. По тому берегу прошел рыбак с прозрачным пластиковым мешком за спиной, в котором бились бабочки. Рыбак терпеливо и методично охлестывал длинной нахлыстовой удочкой с тремя крючками тяжелую кружащуюся воду ниже перекатов, темные омутки под ярами, но судя по всему клева не было - хариус был сыт по горло беспрерывно сваливающейся на него обильной пищей, этими хлопьями живых боярышниц, бесконечно выносимыми рекой. Я притулился у осокоря в тени; отсюда хорошо было видно излучину реки с галечным пляжем, на который сквозь прорывы берегового кустарника беспрерывно вытекали бабочки. Некоторые уже сбивались в плотные слоевища на влажных местах, но основная масса их металась хаотично в воздухе, словно бы в некоторой нерешительности, и не хотелось думать, что, предчувствуя скорую гибель свою, они последний раз наслаждались этой прощальной красой покидаемого навсегда мира. Это чересчур сентиментальное предположение было бы совершенно не в стиле размеренного прагматизма природы, спокойно-методичной во всем, и в жизни, и в смерти, и как бы ей было бы некогда, она всегда и все успевает...Цветы синяка, просматривающиеся вдоль пляжа и против солнца, сливались в зыбкую, но явную голубизну, над которой трепетал и переливался сонм бабочек. И это голубое полыхание цветов, и серебристое мерцание белого над ними, и пестреющая рябь цветного галечника под темными обрывами берега, и река, летящая неутомимо, - весь этот таинственный механизм июньского речного дня был прекрасен и непонятен до отчаянья. Для чего все это? Почему все так, а не иначе? Почему среди этой горячей неизбывной жизни - вдруг такое необратимое и решительное умирание? Почему это не укладывается в разум, хотя глубинно, чувственно понимается все же, может быть, просто оттого, что ведь не может эта щедрейшая торопящаяся жизнь не завершиться именно такою же праздничной и расточительной смертью?..Но самое главное не поддавалось и чувству: эти живые волны всего - цветов, трав, птиц, вот этих бабочек, людей, наконец, - куда они, куда мы мчимся, к чему, ради чего? Не ради себя же? - иначе все бессмысленно!.. А почему должен быть смысл? А вдруг это и впрямь не имеет никакой цели, задачи, конца, а катится просто ради себя и к себе, и нет этому объяснения, кроме разве покорной, ничего не объясняющей, но спасительной веры в божественное провиденье?..Струящиеся потоки бабочек все нарастали. Из припойменных рощ беспрерывно вылетали новые порхающие облачка, все увеличивались конвульсирующие слоевища на сырых местах, все больше белых островков выносила река, и каждый ее залив был как пеной обрамлен миллионами мертвых недвижных существ. Еще два или три дня продлится это действо, этот массовый самоубийственный свал в небытие, в ничто, - так, без ответа, без внешнего смысла, просто от предыдущей щедрости природы, в отмеренный себе момент насыщая собою до предела ее пространство, делая его живым и горящим, - но видимым лишь снаружи. А изнутри?..И странная мысль о том, что это коллективное умирание, этот последний протест разомкнутого на отдельности Живого, - не воспоминание ли это о былой цельности и единстве, не След ли это Исходного? Эта мысль сделала вдруг понятным и многое другое, глухую тоску всех этих деревьев, птиц, травы, даже этого золотого песка у воды, - тоску по былой целокупности. Мир облетает. Он стар, бесконечно стар. Он дробится всегда и во всем - это его магистральный принцип и вечный путь. И только Живое предельным усилием коллективной воли может на мгновение вспомнить о Начале. А может, и не на мгновение?..Над голубоватым синяком чуть в стороне от потока боярышниц вдруг промелькнула большая светлая бабочка с алыми пятнами на крыльях. Это был аполлон (анютка) - солнечный мотылек, вестник окончания лета. Он случайно и не вовремя очнулся для чего-то, может быть, чтобы запечатлеть или засвидетельствовать и свою будущую агонию. Еще не скоро аполлоны сменят на лугах исчезнувших боярышниц и в свою очередь ринутся к воде, в точности повторяя заведенный порядок природы. Но аполлонов будет гораздо меньше - эта вымирающая бабочка уже не в состоянии наглядно имитировать воспоминание о единоисходности. Принцип облетания множеств здесь почти исчерпал себя: аполлонов осталось слишком мало на Земле...Снова показался рыбак с мешком бабочек за плечами. Он мрачно закурил, посмотрел на воду, по которой продолжали плыть, нарастая, белые невесомые островки, - и, вздохнув, вывернул мешок наизнанку. Бабочки, получив неожиданное освобождение, взметнулись, трепеща, в воздух и, едва определившись, плотной стайкой понеслись прочь от речки в начинающие вечереть луга. А вдруг они забыли, что им надо умирать?! Медленный бесконечный этот день, полный непрекращаемого серебристого мерцания, шелеста воды и ее плывущего движения, долго сопровождал меня. Он не стал ни прозрением, ни мыслью, он стал фоном, густой переполненной материей, которую не нужно было втискивать в стихи, они сами должны были взойти из этого. Впрочем, что мы знаем о ненаписанных стихах, если и о написанных не знаем ничего?..Позже, зимой, налетали метели, и порой, стоя у ночного окна, в свете которого снаружи метались и закручивались белые вихри, так похожие на мятущихся бабочек, думалось, что и это - часть всеобщего облетания мира, эти истекающие дробящиеся небеса, эти крупицы застывшего земного пара - затвердевшее дыхание Живого. Стихи, которые вдруг написались, неожиданно запротестовали против угаданной обреченности мира. Внутренний диалог, возникший в них, диалог очевидного с неочевидным, - был, наверное, просто спасением внутреннего мира. Ведь иначе обессмысливалась и сама жизнь. И я как-то не сразу заметил, что из стихов исчезли бабочки, они оказались необязательными, внутри остался только фон, это шелестящее, пульсирующее облетание, которое можно остановить только встречной гармонией, созидающим духом воспоминания о целокупности, частью которого является и сама поэзия. А жизнь - это всего лишь память о самой себе...
Ты думаешь, мир - безмятежный юнец?
Он - старец, предвидящий скорый конец.
Смотри, как, дряхлея, тревожно горит
Дробящийся в звезды сыпучий зенит,
Как горько дымит раскаленный закат,
Когда в него звезды из бездны летят,
Как бездна, в беззвучный скрутившись поток,
Тяжелый гранит разбивает в песок,
И зерна песка, истончась до пыли,
Волной оседают в кромешной дали,
Где кружит столбом, завихряясь в веках,
Усталого мира беспомощный прах...
...
Ты думаешь, мир не собрать, не вернуть?
Отнюдь, он таит и обратную суть.
Смотри, как покорно отвергнутый прах
Становится черной землей на полях,
Как жизнь, по сусекам метя и скребя,
Из этого праха слагает себя,
Как жадно по ягоде лепится гроздь,
По нити - рубаха, по щепоти - горсть,
По вздоху - молитва, по взгляду - любовь,
По таинству - вера, по возгласу - молвь,
По радости - свет, от него, от тебя,
Где то торжествует, что помнит себя

Наша стая

Моим дочерям