27 января Пустой месяц. Перебирал всякую всячину. Писал о Пушкине (1 п.л.). Сделал 4 этюда (0,5 п.л.). Сегодня письмо от Юшина: Рукопись получил, спасибо. И это через 1,5 месяца…
1 февраля Утром луна заходила прямо за Софию, огромная, страшная...Завершил Пушкинскую дорогу, начал Метель. Во время писания Метели, маленького эссе об отце и матери, впервые понял, что, описывая родное и как бы заново проживая жизнь, вновь и еще раз утрамбовываешь, протаптываешь, заговариваешь ее, отчего и чувствуешь потом некоторую опустошенность, да и досаду от написанного...Не остается просветов, которые мог бы заполнить несколько иными воспоминаниями, с несколько иной оценкой. Как бы ни писал, все кажется, что это не полная правда, и как бы ни менял потом, ощущения правды не возникает...Это как раз об этом говорится: что написано пером - не вырубишь топором... И вообще, писательская (топорная) доля неблагодарна еще и каким-то словно бы кощунством, возникающим
от ощущения подглядывания за тайной времени...
3 февраля, среда Тяжелый мороз на улице, много за 20°, Волхов парит, но не замерзает, наверное, вода из Ильменя не дает ему замерзнуть. Решился-таки отправить свои стихи на Пушкинский конкурс...Много странного возникло вчера, когда я упаковывал к отправке рукопись, под которой можно было смело подписать: Feci quod potui, faciant meliora potentes...(Что ж, я сделал, что мог, кто сумеет, пусть сделает лучше…) А этой галилеевской фразой можно было завершить свой Русский Пантеон: Altissimum planetum tergeminum observavi. (Высочайшую планету тройною наблюдал.) Впрочем, я наблюдал не тройную планету, а трехсоставную речь человеческую - Аltissimum logos tergeminum observavi. Трехсоставное свойство речи - скрытно, его можно обнаружить лишь методом реинверсии речи. Например: слово - ТАЙНА = ti su ie rа su vive sire ћaie vive ieti, поятое обетование сырого сжатого - обетование поятое, т.е. тайна заключается в проживании Богочеловечества в Геогляциальной полосе жизни. Галилей прятал свои мысли, боясь инквизиции. Потому он и был внутренне патетичен, от гордости за обретенную, но скрываемую тайну. Но избыточная патетика, конечно же, вовсе не нужна для нормальной работы, а мысль о ней возникает лишь от средневекового идиотизма жизни нашей, когда очевидное становится неочевидным, когда лучшее заведомо обречено, а дрянь торжествует...Я не патетичен, но и не прячу свои мысли, свои исследования. Но вокруг все то же средневековье, маразм прагматиков и неофитов...Никому ничего не докажешь...А будешь упорствовать - прослывешь сумасшедшим...А идея-то предельно проста: речь не эволюционна, но инверсионна.
4 февраля На улице потеплело, слабая метелица...Третий день - снегири во дворе ощипывают рябину. Волхов сегодня темный, в пятнах мелких желтых льдин...Из моих дефектов: парахронизм - хронологические сдвиги, конфабуляция - пробелы памяти, заполненные выдумками, криптомнезия - частичное исчезновение действительности: сон-явь...
5 февраля, пятница С утра - паршивейшая погода, сильнейший ветер, пасмурно, оттепель. А я все думаю о том, что мы дожили до того, что написать книгу духовных откровений сейчас - это принести себе великое горе...Поганая, бездарнейшая жизнь вокруг, наверное, на Руси не было времени хуже...Вчера по местной телепрограмме наблюдал диспут историков насчет имени Новгорода, в частности, - Великий, что объясняли это как большой город, как будто это главная семантика слова великий...Ве-ликъ = Лик живого, даже и без реинверсии понятно, что это слово обозначает прежде всего - лик, облик, модель...Реинверсируется же это так: ВЕЛИКО boko ieli ћivo, живой боковой Путь, т.е. Великий Новгород - это ритуальная топонимическая модель Протопространства. Слово ВЕЛИКО имело еще и герметизированный адекват: VELIKO=KLU, или со знаком поятия = KLUT, т.е. Ключ. Следовательно, любая топонимика, содержащая номинанту Великий или Клу (Ч=Ц=З), требует пристального внимания историков, а место, отмеченное этим названием, - внимательного наблюдения археологов, ибо это обязательно - микромодель Протопространства. Аркадий Иванович Колесников (он с 1911 года) рассказал мне, что земля из археологических раскопов Новгорода, т.н. культурный слой, хотя и имеет признаки чернозема, сама по себе абсолютно мертва и бесплодна. Для огорода или сада эту землю нужно выдерживать не менее двух лет на свежем воздухе, постоянно ее перелопачивая. Все же интересно, земля мертвых - она и сама по себе становится мертвой...
6 февраля На дворе сильнейший мороз, солнце, деревья в густом инее, Волхов замерз почти полностью, парит лишь небольшая полынья, закрывая паром вторую часть моста, который кажется идущим в никуда. София сияет на солнце, небо бледновато-голубоватое, словно тоже вымерзло...Итак, началась новая неделя, в которую я должен завершить Метель и начать, наконец, Словно белый рассвет - это о БОМПе. Однако странно, Пушкин, которого я закончил и разослал во все пределы, не отпускает, что бы ни читал, что бы ни листал, все просматривается сквозь призму Пушкина. Поэзия Некрасова, например (по выражению В.В. Розанова, который считал, что ни от кого не пошло столько нищеты духа, как от Некрасова), явление антипушкинское. Языком Некрасова как раз возговорил не народ, как это часто трактуется, а презираемая Пушкиным чернь. Следующий писатель, взявший на себя роль народного глашатая, - Горький. Вот вчера вдруг полистал фолиант 1955 года - Горький о литературе, какая страшная книга, какое люмпен-пресмыкательство, бездарность, убожество. Как будто Пушкина и впрямь не существовало...Из заключительной речи на 1 всесоюзном съезде писателей (1 сент. 1934 г.): Я имею смелость думать, что именно метод коллективной работы с материалом поможет нам лучше понять, чем должен быть социалистический реализм. Товарищи, в нашей стране логика деяний обгоняет логику понятий, вот что мы должны почувствовать. Это сознательный, а значит, преступный коллаборационизм...А вот перлы из статьи О том, как я учился писать, 1928 г.: литературное творчество, в существе своем, одинаково во всех странах, у всех народов. Тут дело не только в формальной, внешней связи, не в том, что Пушкин дал Гоголю тему книги Мертвые души, а сам Пушкин взял эту тему, вероятно, у английского писателя Стерна, из книги Сентиментальное путешествие; не важно и тематическое единство Мертвых душ с Записками Пиквикского клуба Диккенса, - важно убедиться в том, что издавна, всюду плелась и всюду плетется сеть для уловления человеческой души...- и т.д. Это убожество далеко не просто, это одновременное охаивание всего того, что было допрежь, еще и полно рисовки начитанностью...Люмпен, люмпен...
10 февраля День рождения старшей дочки. Вечером позвонил, поздравил. В такой же февраль в Бузулуке, примерно за пять дней до рождения Риты, я вез через город купленную с рук детскую коляску. Не было перчаток, и я толкал эту коляску руками, завернутыми в рукава пальто. Странно, но где-то на базаре мне встретился Левинсон и поздравил с будущим отцовством, - человек, который больше всего на свете хотел посадить меня в тюрьму...
11 февраля, четверг Вечером Наташа показала паука, появившегося в углу комнаты. Что ж, проверим завтра, на самом ли деле пауки приносят весть... (Кстати, в реинверсии ПАУК = ne su vi ko boko ievi vive ћire, жирная (т.е. нечто Великое, сконцентрировавшее воду) боковая Явь обетования. Хм, нужно разобраться...Немецкое - Haken, в принципе, реинверсируется = He su ko ћi re ћire ieza boko vive ћihe, т.е. примерно так же, но еще и в дополнительном жертвенном состоянии...) Похоже, Ледниковая Прародина запечатлелась неким паучьим статусом. Ну да, это Медуза (Горгона), это пауковидные засыпанные курганы-холмы Южной Руси, это лабиринты Севера...Т.е. паук как вестник - это ритуал для воспоминания, как куриная косточка кабарга...Что-то вспомнил стихи периода станции Защита:
С утра молчать, молчать по вечерам,
Дни улетят, в молчанье поистрачены,
И превратится твой высокий храм
В чулан тряпья и разных грязных тряпочек.
Стихи 1968 года, последние затухающие стихи первого, ученического периода. Началась рутина завода, пеленок-клеенок, постоялых квартир и пр...До 78 года...Неужели можно было вот так спокойно на 10 лет бросить дело жизни?..
22 февраля, понедельник Вчера - Масленица широкая. Весь день народ ходил растерянными толпами по округе Детинца, ожидая, когда его будут веселить, делать ему праздник. Никто его не веселил особо, кроме пары пьяных затейников...Да, это календарная модель мифостадиальной коллизии предвещения разрушения бокового состояния Йера, видимо, потепление Беллинг...
Июнь В июне на Ярославле Дворище наступают ласточкины вечера. Сотни острокрылых слетышей срываются с глиняных гнезд, лепящихся под закомарами храмов, и начинают стремительный облет пространства. Несказанный звон стоит в небе, и впрямь чрезвычайно похожий, как заметил Тютчев, на визг полозьев саней по мерзлому снегу. Удивительно, но эти крошечные ласточкины дети, едва только выбросившись из гнезда, почти мгновенно овладевают сложнейшим пилотажем, раскручивая бесконечные спирали вокруг барабанов и луковиц храмов. Глядя на этот полет, воочию убеждаешься, что вот так беспрерывно и неутомимо кружить, звеня и захлебываясь теплым июньским воздухом, можно, испытывая только настоящую радость от жизни, от полета, от этих прекрасных и бесконечных розовых июньских вечеров...Все эти храмы (древнейшие на Руси) имели предтечей еще более древние - деревянные постройки. Земля здесь на 6-8 метров в глубину буквально набита разными древностями, включая и бесценные берестяные грамоты, великий смысл которых мы до конца еще не поняли...Раскопки здесь проводились выборочно, главные открытия впереди. Все археологи втайне ожидают слоя 9 века, которого в Великом Новгороде еще не нашли. Странно, город словно бы возник сразу и почти целиком, словно Садко, выйдя из воды Ильмень-озера...Церковь Иоанна-на-Опоках заложена в 1127 г. (вначале - на Петрятине дворе в Торгу), завершена в 1130 г. Какое-то Иванское Сто (купеческая организация?). Был на хорах придел Захария. NB! - Икона с ковчегом! Подошва фундамента доходит до глубины ок. 3,6 м. Церковь Успения на Торгу чуть моложе, она заложена была в 1135 году: заложи церковь камяну святыя Богородиця на Търговищи Всеволод Новегороде с архиепископом Нифонтомъ. Построена она была только в 1144 г. Шестистолпный храм из плинфы и каменных плит на цемянке и извести. Были фрески, но найдены только небольшие фрагменты. При шурфовке найден обрывок берестяной грамоты: поклон от...Строительство в те годы велось непрерывно: за 17 лет были построены Никольский собор, собор Антониева монастыря, ц. Иоанна-на-Опоках, ц. Успения на Торгу. Ученым это все хорошо известно, но странно, что эта перетекающая культура никак не осмысливается. Археологи во время разведочных раскопок на Дворище обнаружили многометровые слои коровьих рогов, к сожалению, не выяснив ни границ залегания слоевища, ни его форму, которая должна иметь вид как бы огромного дубового листа (Вече в обряде, описанном Влесовой книгой, называлось Дид-Дуб-Сноп). Bous - корова. Время бусово (busobive bivo, т.е. дважды прошедшее) - время Коровы. Беотия - страна Коровы. (Корова suvo bore boko, Бокоборющее покровное. Гляциомасса, Великий Ледник, поилица людей, под чревом которой плыла Ладья Бога Ра, Ноев ковчег.)
***
Авангард - этот хаос культуры, эта взбиваемая в грязном корыте пена искусства, явление, видимо, обязательное: пусть тешатся недопрофессионалы. Только кто-то усиленно взбивает эту пену, да в таком количестве, что за ней исчезло и само искусство. И здесь на сцену вышел торгаш...
***
Криптодепрессия (от kriptos (греч.) - тайный) - скрытый порок той или иной территории, место, где рано или поздно произойдет катастрофа: Припять, Алма-Ата, некоторые места Южного Кавказа, Северный Балхаш, исток Волхова и пр.) - обреченные места, иногда отмеченные и бореальной топонимикой.
Июнь - сентябрь Сбылась паучья весть: получил Пушкинскую премию и попал в книгу ауреатов...Но как происходило вручение премии, что это было за мероприятие, рассказывать не буду, чтобы не оскорблять этой мерзостью память Пушкина...Единственная радость - это получил возможность (материальную) съездить к своим девочкам в гости...
9 октября Ну, что ж, пора потихоньку начать описывать последние дни свои, авось удастся выловить какой-либо смысл в собственной жизни...Сегодня была замечательная поездка с Вас.Евг. Мельниковым в Холопий городок. Это легендарное древнее поселение, находящееся на берегу Волхова, в месте впадения в него Волховца, представляет из себя высокий и длинный холм вдоль берега естественного происхождения. Наверное, это дюна или песчаный останец ледниковых подвижек. Никаких видимых жилых комплексов нет ни на холме, ни в округе, которая достаточно заболочена. И только внизу, у самой кромки воды, на обнажившихся низких мысках мы в изобилии нашли разнообразный подъемный материал, в основном керамику - от неолита лепную и до средневековой гончарной. Судя по всему это керамика не постоянных поселений, а небольшого хутора или рыбацких стоянок, хотя понятие городок предполагает если не укрепление, то хотя бы некий сакральный центр. Возможно, сама дюна и исполняла функцию городка, т.е. долгой сопки, являющейся естественной моделью Мать-Горы дохристианского культа Да-Бога. Но это требует специальных исследований. В общем, когда будет построена полная мифостадиальная топонимическая модель всего пространства, примыкающего к Великому Новгороду, тогда можно с большей уверенностью говорить о единстве его или об отдельных, когда-то начинавших осуществляться моделях, т.е., в принципе, об автономности сакральных комплексов при поселениях, наподобие христианских церковных приходов...День для начала октября замечательно теплый, деревья полуоблетели, все в некой слабой осенней дымке. На юге через Волхов прекрасный вид на Хутынский монастырь, где в Иоаннобогословском приделе Преображенского храма упокоен Г.Р. Державин. Об этом у меня есть стихотворение (переделанное из старых ( Думается, что сознательная переделка поэтами некоторых старых своих стихотворений - процесс нормальный, даже обязательный для любого непрерывного творчества. В конце концов, только поэт - хозяин творимого, только ему понятны глубинные мотивы проделываемой им работы.)), которое созрело в 1997 году зимой в неврологическом отделении местной больницы. Однажды, стоя у окна, я услышал снаружи какой-то словно бы звон и, заинтересовавшись, отогрел, отдышал на промерзшем стекле луночку. Долго вглядывался я в снежную мглу, пока не увидел на краю горизонта очертания далекого пятиглавого храма. Это была церковь Преображения Хутынского монастыря:
…В зыбком пространстве, метельном, белесом,
Звон колокольный раздастся, - и здесь,
Над заметенными полем и лесом
Вдруг заволнуется снежная взвесь, -
Вдруг, загустев в предрождественском звоне
Преображенского храма вдали,
Сдвинутся в вечность, устав от погони,
Дни этой снежно-пресветлой земли, -
С лесом и полем метельного цвета,
С солнцеворотом, творящимся днесь,
Там, над священной могилой поэта,
В Божьей скудели под светом небес.
Сейчас, здесь, в этом просторном раздвинутом пространстве хорошо видно, что все жилые места в округе расположены на холмах, как бы на островах: Волотово, Ушерско, Радивоново, Хутынь, Кречевицы и пр…Легко представить, как все это по весне затапливалось водой и поселения на самом деле становились настоящими островами. Места вольные, какие-то парящие, воздушные... И впрямь, земной рай, если бы не огромные коптящие трубы Акрона - химического монстра, который отравляет эти священные земли...А подъемный материал, собранный с островочков под холмом, - это ярко выраженный неолит: грубая тисненая керамика, расколотый вдоль т.н. чертов зуб, кусочек очень яркой охры, костяные скребки (видимо, для чистки рыбы) из зубов лошади и т.д. Волхов в неолите был явно ниже нынешнего уровня, впрочем, известно, что это был ручей Мутно (м.б. Мытно?) Да, все это требует тщательного изучения, здесь, безусловно, были неолитические стоянки - место чрезвычайно удобное и для жилья, и для промысла.
25 ноября Вечером зачем-то пересчитал птиц в своих стихах. Оказалось - 33 названия. Кроме того - огромное количество и просто упоминаний о птицах, стаях, птичьих песнях, птичьей сути (судьбе) поэта и проч...Любопытно, что сам я никогда не задавался целью писать о птицах. Но все это, конечно, не случайно.
Если жизнь отвратится,
Свет померкнет в глазах,
Тридцать три мои птицы
Встрепенутся в стихах...
Вот имена птиц в моих стихах: ворон, вороны, галки, голуби, грачи, гуси, дрозды, дятлы, жаворонок, желна, журавли, зимородок, зяблики, иволга, коростели, коршуны, кукушка, перепелки, петух, синицы, скворцы, скопа, снегири, сокол, соловьи, сороки, чайки, чечевицы, чечетки, чибисы, щеглы, свиристели. Странно, что нет расхожих воробьев, нет клестов, уток, куликов, нет и орлов, ястребов, сов, нет филина, сыча или сплюшки, удода, аиста, цапли...Интересно, будет ли тридцать четвертая птица и какая? (Вспомнил, что ястреб все-таки есть в стихотворении Звериный стиль...)
5 декабря А работа над книгой о бореальной эпиграфике встала, потерян стимул какой-то, да и трудно работать практически в стол, в безвыходность…И вновь, как и всегда в глухие одинокие зимы, сразу затосковал по своим горам, где мне никогда не быть уже, по мастерской, где мне больше не работать, по своим корням, пням и корягам, по лесу и любимым деревьям. Вот, сижу, перебираю свои фотографии и старые случайные записи...В вечереющем окне за рекой слабо золотится купол Софии, отражаясь в слегка парящей полынье Волхова, а я с грустью читаю запись из своего старого блокнота, повествующую о другом моем далеком одиночестве, уже сознательном:
25 сентября 1985 года. Плоский галечный островок на Иртыше, куда добрался вброд. Хотелось в мамин день рождения побыть одному. Галечник сух, мутновато пестр, - солнце мягкое и чуть теплое, бунинская осень вокруг, золотая тишь, лишь тихо журчит протока сзади...А там, за протокой, с плакучих ив, согбенных и скорбных, медленно падает листва. Каждый лист, как золотая чешуйка, переворачивается, соскальзывает и исчезает внизу в ворохе таких же золотых чешуек. Ивы и впрямь плачут золотыми прядями. Шумит перекат; вдаль, поворачивая налево, мягко и сильно течет огромный поток великой, прекрасной и вольной реки. Золото деревьев, отраженное в воде, превращает этот поток в раскаленную текучую бронзу с прозеленью и патиной…Мой берег вечный...Если жизнь тоже река, то там, где-то в ее истоках, - мама моя, красивая, бесконечно любящая нас, бывшая нам еще и звездой-спасительницей в самые трудные дни...Ей было бы всего 69 лет...Осень, осень, осень...Чаек уже нет, одни вороны, сибирские черные вороны. И впрямь, когда разрушается гармония, на месте белоснежных чаек появляются черные вороны, как и в жизни людей...
***
Что ж, вспоминать, так вспоминать...Вот старая фотография одного из уголков моего Сада корней на Алтае со скульптурой Змеевлас, вырубленной мною в 1980 г. из выворотня осокоря, найденного на окраине самого села, когда я делал для этнографического музея этот самый Сад корней...Всего в Саду было около 50 больших скульптур и свыше 200 - мелких...Эпопея создания Сада корней сама по себе чрезвычайно интересная (повесть моя не написанная) была еще и поучительным и грустным уроком того, что мастеру никогда, ни в коем случае нельзя отдавать свои идеи, свой труд, душу свою в распоряжение хапуг и дилетантов. Сказочный Сад мой был превращен в конце концов в довольно бездарную музейную экспозицию и постепенно погиб, сгнив на корню. Последняя моя встреча с остатками Сада произошла осенью 1991 года, когда мы заехали в Бутаково по пути из Лениногорска. От Сада остались только случайные фигурки, остатки павильонов и заваленные декоративные пруды...Он был любим многими, когда-то его посещали тысячи людей, приезжали экскурсии...
Вот и Сад опустел, весь запет и обсказан,
Разнесен по рукам, по ветрам, по годам,
По траве и цветам, по березам и вязам,
По стихающим снам и забытым стихам.
Прокричала желна в сосняке за рекою,
И - обрушился мост, и в кустах у пруда
Пень столетний истлел, истекая трухою,
И под ним зацвела голубая вода.
Этот ветреный праздник, он был или не был?
Отшумел, отмелькал в танцах темных корней,
Деревянный театр, лесовщина и небыль,
Сказка летнего леса и поймы моей.
Над пустым верстаком и дремотно, и снуло
Ворох желтой листвы встрепенулся, горя,
Словно горним дымком от небес потянуло,
Сквозняком октября, ноября, декабря.
Может быть, ничего уже больше не надо,
Пусть вдали иногда прокричит, как во сне,
Эта вещая птица забытого Сада,
В паутинной, осенней своей тишине.
Прокричит о глухом, погруженном в бесстрастье,
Странном Саде, чье время уж мхом поросло,
Где его постаревший садовник и мастер
На пеньке позабыл золотое тесло.
***
Владимир Набоков, Другие берега, гл. 14 (1): Ближайшее подобие зарождения разума (и в человеческом роде и в особи), мне кажется, можно найти в том дивном толчке, когда, глядя на путаницу сучков и листьев, вдруг понимаешь, что дотоле принимаемое тобой за часть этой ряби есть на самом деле птица или насекомое...Это построение Набокова красиво, но совершенно неверно. Прежде чем что-либо разглядеть в путанице ветвей и сучков, нужно уже быть вполне разумным, ибо разум заведомо должен хранить в себе модель (силуэт или абрис) искомого...Флористика, кстати, легко подтверждает это...
***
Лист пятипалый, кленовый, резной,
Солнечный лист из осенней тетради,
Сорванный мною не прихоти ради,
Ради прощанья с порой золотой...
Это написано мною в Переделкино, в сентябре 1994 г. после прогулки с Николаем Ивановичем Тряпкиным по парку Дома творчества. В том году здесь же отдыхали Анатолий Знаменский и Татьяна Глушкова, мы часто гуляли вместе, беседовали, спорили, и, казалось, впереди - жизнь, поэзия, эта вечная русская осень...Но вот Тряпкина и Знаменского уже нет в живых. А как там смертельно больная Татьяна Михайловна?..
***
Вот еще одно сомнительное утверждение Вл. Набокова, что единственным русским поэтом, кроме еще Фета, видевшим бабочек, был Бунин, который писал, как, влетев в комнату, пускалась:
...цветная бабочка в шелку,
порхать, шуршать и трепетать
по голубому потолку...
Вообще-то, смешно и нелепо говорить о наличии или отсутствии тех или иных насекомых в творчестве великих мастеров слова, но если быть справедливым, то у Бунина в стихах как раз заметны не бабочки, а шмели, что тоже весьма симптоматично, - они, в отличие от бабочек, насекомые шумно-самостоятельные, независимые, как бы более соответствующие темпераменту поэта...Кстати, еще весной, размышляя над этим, я написал неожиданное для себя стихотворение:
Два русских века выделены знаково
На тусклом фоне времени жестокого, -
Один - дневною бабочкой Аксакова,
Другой - полночным бражником Набокова.
Две бабочки, два мира, два столетия,
Они б сочлись как два полубезумия,
Когда б над ними признаком бессмертия
Не взмыл осенний шмель Ивана Бунина.
***
Темные аллеи
Вблизи шиповник алый цвел,
Стояла темных лип аллея...
Н.П. Огарев, Обыкновенная повесть.
…из дали
…
…мы такую Россию не знали,
Тихий чеховский свет,...бунинский сон.
Эти русые бороды, круглые мягкие шляпы,
Звон пасхальный окрест, золотые ландо, лихачи,
Там в Яру, разгулявшись, басит и рокочет Шаляпин,
Едет Чехов на воды, и в липах горланят грачи.
…
Сколько дивных имен: Руся, Ксения, Лика,
...Русский вестник с сонетом К.Р.
Декаденты,..
Панихида по Надсону, Репин в Куоккале пишет
Чей-то новый портрет,..
Толстого, и ставится Чайка в Крыму.
Мережковский, Потапенко, Минский, Куприн...
Стройные старики с красивыми удлиненными лицами, обязательно в николаевских серых шинелях с бобровыми воротниками. Быстро взбегают на крыльцо или спрыгивают с подножки ландо. Кучера, похожие на разбойников. Как сказано в Книге Иова: Как о воде протекшей будешь вспоминать...Иов, 11:16. И выстрелил себе в виски из двух револьверов. Мертвых с погоста не носят...Снова бросить именье и зиму в Москве провести. Курил из золотого портсигара. Связь с известной актрисой. Завтрак в Троицком низке с актерами. Взять лихача. Через два дня он был уже в Кисловодске. Пруды в зеленой ряске. На лиловой земле аллей пестрели тени. Ночью серебряные поляны, похожие на озера.Жил когда-то в России, чувствовал ее своей...Пожар, медно отсвечивающий в куполах Михаила Архангела. Читать Аверченку в вагоне. Старая орфография. В легкой коляске, запряженною резвой караковой тройкой. По-французски субтильные горничные...Ели горячую, как огонь, налимью уху, кровавый ростбиф, молодой картофель, посыпанный укропом...Уютная, пахнущая сигарным дымом диванная. Волжский пароход Гончаров. Торговый московский люд старинный. Большеглазый Спас в ржавом окладе - в Скобяном. Набат на колокольне Ивана Воина на Лавах... Вино князя Голицына. В одной знакомой улице...Благодарю Бога, что он дал мне возможность написать Чистый понедельник. И. Бунин, из восп. В.Муромцевой.
***
Из письма Константина Батюшкова А.Г. Гревенс, племяннице поэта: В моих прогулках по рощам, вам знакомым, я нахожу древесную кору с прелестными изображениями великой мастерицы природы и с нее снимаю слабые сколки для моего утешения...Май, 1850, Вологда. Да и для одинокого больного Батюшкова эти маленькие сколки живого были последним утешением, последним знаком живого Разума бытия...Однако каким тонким и наблюдательным человеком был Батюшков!..
***
Прочитал в газете какую-то очередную нелепицу о якобы убийстве Маяковского и задумался...Нет, никто его не убивал, некому, незачем…Правда в ином. Владимир Владимирович был больным человеком, носителем т.н. синдрома Туретта с характерными особенностями: отрывистая, лающая речь, подергивание, гримасничанье, странные жесты, непроизвольно срывающиеся проклятия и богохульства, склонность к имитированию и повторению чужих слов и действий (эхолалия и эхопраксия), непреодолимое влечение к произнесению непристойностей и проклятий (копролалия), тенденция к ассоциациям, поведенческая навязчивость и пр. Вместе с тем синдром делает носителя беззащитным и зависимым, перегруженным собственными нуждами, импульсивно реагирующим на окружающую обстановку. В конце концов, такой больной - это всегда жертва, чем и стал Маяковский в цепких, жадных руках хищной четы Бриков...Кстати, синдром впервые был замечен еще античными врачами (Аретей из Каппадокии), а опознан французским невропатологом Ж. де ла Туреттом в 1885 г., по имени которого и был обозначен в литературе…В народе же людей с синдромом Туретта называли одержимыми, т.е. одержанными бесом, беснующимися…И, в принципе, Маяковский был обречен на такую или еще более страшную смерть...
***
Вновь старое фото: огромный короб горной сосны, похожий на взлетающую птицу, найденный мною на оз. Шыбындыкуль, когда я ходил за дровами. Это, видимо, середина 70-х гг. Помню, короб я водрузил на гранитный останец и сфотографировал, но из-за громоздкости так и оставил на скале. Всю жизнь жалею, что не взял это чудо природы, я бы сделал из него не просто флористическую скульптуру, а Символ...Хотя эту махину до дому довезти было невозможно...
***
Вот еще из старых записей. 13 апреля 1986 года. Поездка с Юлечкой на холмы Чечек. Пасмурно, тепловато, сыро. Ветер с юга. Все желтое, сырое. Снега уже нет нигде. Стаи скворцов и голубей, пасущихся на поле с прошлогодними подсолнухами. Лога почти везде распаханы, где среди пашни темными кустами хорошо выделяются курганы. Особенно много их вдоль низких открытых водоразделов. По склонам уже пылят отары, и слышны оклики чабанов...Несколько вправо от крутого разворота шоссе, в 1,5 км на всхолмье ярко белеют аккуратные груды кварцита. Это святилище или кенотаф. Интересное место у старого загона в 5-6 км от дороги: остатки кошар и древние курганы. Петроглифов нигде не нашли. Верба в тальниковых зарослях. В тени снеговые зернистые залежи. Дрозды и весь день в мутноватом небе жаворонки. Чечек-чечек...Да, холмы Чечек...В том же году, кажется, даже сразу после этой случайной поездки, я написал стихотворение Холмы Чечек, неожиданно ставшее неким символом весны, стихов и темой многих Юлиных рисунков.
Холмы уже сухи, темны, открыты,
Лишь понизу, повиснув над ручьем,
Зернистый снег покоится забыто
В ракитнике холодном и пустом.
Над вербой, над курганными камнями
Почти неразличимы, чуть слышны,
Два жаворонка в солнечном тумане
Названивают тонко с вышины.
...Подумалось вдруг о символической всеохватности внутренней метафоры этого стихотворения: Чечек - Цветочные холмы. Да это же символ Левоиртышья, земли Павла Васильева, Абая, Мухтара Ауэзова, Анатолия Иванова, моей земли, в конце концов...Символ какой-то еще не написанной книги...(Книга будет написана через пятнадцать лет после этой записи, в 2001 году, она так и назовется - Холмы Чечек).
***
Вспомнил еще страшный крестовидный тополь на Черном Иртыше, рядом с которым осенью 1979 года целую неделю стояла наша с А. Розановым рыбацкая палатка. Недалеко была китайская граница, там по ночам иногда вспыхивали осветительные ракеты, а здесь вокруг простирался непролазный пойменный лес, заросший шиповником, боярышником и густым мелким ивняком. Это крестообразное, редкое по форме дерево (порода - серебристый тополь) всю неделю вызывало у нас с Розановым какие-то неприятные ассоциации, и мы, помню, с облегчением уезжали оттуда. Однако все эти ассоциативные фантазии ничем более не были подтверждены, и место было на редкость уютное, и рыбалка протекала с должным успехом, и погода все это время стояла превосходная. Конечно же, наши человеческие фантазии совершенно не совпадают с внутренней рациональной сутью пластических построений деревьев. Антропоморфность, т.е. восчеловечивание некоторых явлений, - это, в общем, состояние самоспасения разума, который иначе не смог бы существовать в одиноком мире равнодушной к нему природы...Антропоморфность - это еще и атавистическое чувство Тела Вида, которое когда-то служило семиотическим стержнем мироопределения ЧЕЛОВЕКА. Странно, что мы как-то не догадываемся об изначальном семиотическом происхождении языка, т.е. вначале назывались не предметы мира, а обобщенные знаковые модули их…Доказать это, конечно, подвиг, однако это так…Удивительный рисунок полуоскаленной физиономии выдала береза, выросшая рядом с Воскресенским собором в Старой Руссе. Вообще-то для березы не характерны такие пугающие воображение моменты. Чаще всего на коре появляются одинокие глазчатые образования, не более. Но кроме меня, флориста с изощренным, м.б., даже чересчур, воображением, едва ли кто увидит все это...И - слава Богу...
***
Едва ли не самым первым моим сознательным снимком того, что называется естественным флористическим построением, была фотография тонкой плети вьющегося вокруг ствола пихты княжика сибирского, которая выписала собой мягкий женский профиль. Фотографировал где-то в 1972-73 гг. в районе Горной Ульбинки Рудного Алтая, когда ездил за мелкими низовыми капами пихты, из которых я делал простенькие птицевидные сувениры. Вообще, если бы я занялся специальной фотоохотой за флористическими фантомами, у меня давно накопились бы тысячи снимков, - однако подобное коллекционирование как-то никогда не прельщало, я оставлял его на потом, на старость. Да, впрочем, у меня есть об этом стихи:
Я, к старости стихнув, фотографом стану,
И в парке, раскинув треногу и зонт,
Душой осветленной жалеть не устану
Закаты, летящие за горизонт.
Любить не устану ту зыбкую вещность
Теней, мимолетностей, полутонов,
Что раньше не видел, надеясь на вечность,
Что, в общем, и видеть-то был не готов.
Что, доски пластая, что, вирши верстая,
Сквозь юность спеша, разглядеть не успел,
Быть может, к концу рассмотрю, постигая
Любви этой вечно прощальный удел.
Чтоб с этой убогой и ветхой обскурой,
Бесстрастно смотрящей сквозь жизнь и сквозь вас,
Стать в парке том старом такой же фигурой,
Как эти обычные ясень и вяз.
А к вечеру по отдаленной аллее,
На плечи закинув треногу и зонт,
Неспешно уйти, ни о чем не жалея,
Навстречу закату за свой горизонт.
***
Вспомнился ранний апрель начала 70-х годов, урочище Волчиха - за Ульбой в районе Тарханки. Снега здесь лежат долго, вплоть до мая, а все поляны покрываются кандыком, хохлатками, троллиусами и марьими-кореньями. Это было довольно глухое место, до того, когда через Ульбу перекинули автомост, и здесь очень быстро вырос дачный поселок уранового завода, который сейчас тоже почти умирает...Двадцать с лишним лет я постоянно ездил в эти места, откуда, кроме огромного количества поделочных корней, я вывез и основной поэтический багаж Сада корней и Золотого пера иволги...Какая нежная сказочная красота в этом пейзаже, не претендующем на философские обобщения, просто ранняя алтайская весна...Первые стихи после десятилетнего молчания, когда меня на самом деле окликнули мои взгорья и я заторопился запечатлеть все это, были о весне в моих горах:
На миг остановишься в споре и вздоре, -
И вдруг сквозь рутину, сквозь гул неживой
Внезапно окликнут весенние взгорья
И дали мои, позабытые мной...
***
...Да, еще осенняя Топиха! Далеко, за деревьями - река. Осень, конец сентября. Осенняя пойма Ульбы - это, может быть, самое красивое, что я видел в жизни. Но странно, что ни одного стихотворения об этом я так и не написал. Видимо, существовал некий момент летнего пресыщения природой, усталость взгляда. И вообще, буйство желтого и красного на холмах слишком уж было очевидным, наглядным, чтобы попроситься в стихи, которые требуют, в общем-то, суггестивного образа...Этим летом во время поездки на Рудный Алтай я был еще не в силах самостоятельно и свободно передвигаться и так и не смог вырваться в Топиху. Сейчас чувствую себя даже каким-то едва ли не предателем - уж эти-то места я должен был посетить обязательно...Удастся ли, сумею ли?..
***
Моя последняя мастерская, кстати, тринадцатая по счету, была в Новгородском университете...Флористикой в этот период почти уже не занимался, хотя подтаскивал в мастерскую всякую природную мелочь: грибы, кору, пенечки, иногда корешки...На верстаке заготовки ковшей, черпаков, братин - древней русской этнографии, по темам которой я строил дипломные работы своих студентов...Вернусь ли когда-нибудь к верстаку, к этой несказанной радости мaстерской работы, ваяния, делания прекрасных и разных вещей? Нет, уже никогда...Ах, какой запах свежеотесанной липы стоял той весной в моей мастерской! Пахло еще кедром, восковой мастикой и чуть-чуть древесными грибами от березовых чурок на окне...Прощай, моя мастерская, липа и кедр, стамески и тесла, топор и киянка...
Все свечи зажгу я в Саду своем спящем,
Пусть тени и блики сквозь потреск и чад,
Как духи Эрзи над березовой чащей,
Блуждают по Саду, чадят и трещат...
Из раннего, 1980 г.
11 декабря Один из грустных зимних дней, когда жизнь зависает в растерянной пустоте безвременья и с трудом находишь пристанище душе...Однако, жив еще! Снова листал старые альбомы с фотографиями, а потом пересмотрел папки с Юлиными рисунками, которые тихо и незаметно и успокоили, и отвлекли...Вот один из милых Юлиных ангелов, создающих удивительный, уникальный метамир печального покоя, пространства, чего-то несказанно несбывшегося, но существующего здесь, рядом, - хотя и не для всех, а для душ особого, несколько отстраненного восчувствования, видения...И это тоже поэзия, ибо гармонизирует и облагораживает этот неуютный мир, ставший сейчас еще и пошлым, агрессивным, безжалостным. И впрямь, от него сейчас можно спастись только убеганием в самосотворенные метамиры, к Холмам Чечек, к Саду корней, к птицам, ангелам, цветам...
***
Вечером опять перебирал архивы и нашел старый Розановский рисунок, где совершенно случайно было выражено едва ли не главное и в нашем совместном шутливом стихотворном журнале КурРоРТ (Курдаковско-Розановский Рыбный Трест), и в сути всех наших тогдашних отношений, да и предвиденье какое-то было. Надпись на рисунке рукою А.С. Розанова: Восхождение на пик Курдакова. 24.XI. 84 г. Не могу спокойно смотреть на этот странный рисунок, на метель, на одинокое высокое окно - пик Курдакова и на две заблудившиеся в метели фигуры - Розанова и Наташи Борзых...Что-то во всем этом есть…как судьба, как страшная слепая судьба, которая делает свое дело совсем не так, как это видится, рисуется, хочется, живется. И, может быть, этот фантасмагорический рисунок правдивее и истиннее самой жизни, вот уже доживаемой (впрочем, уже и дожитой) и самими персонажами...Метель...А ведь и впрямь, эти...тени счастливее нас...
12 декабря Вот, веду эти спорадические записи, надеясь, что если я их доведу до какого-либо логического завершения, все это создаст в конце концов и свой метамир синкретного обозрения сущего через поэзию, прозу, флористику, душу и судьбу, через графику, дневники и маршрутные схемы путешествий, через приоткрытые мною тайны эпиграфики, иконописи, знаковой системы, через многое другое. И не самодостаточен ли этот мир просто сам по себе, если он целит и утишает и душу саму, дает ей возможность самоопределиться в жизненном итоге, в творческом поиске, а творчеству, в свою очередь, стать не в обузу жизни, но в радость, которую не обязательно тиражировать для любопытных и жадных глаз. Поэтому стоит ли еще волноваться о том, чтобы это литературно выглядело, чтобы попытаться это где-то опубликовать, да бояться, чтобы не заредактировали, да чтобы еще и заработать на этом хоть немного? Чушь какая...Пусть это будет свободно от всего, от всяческих задач, от какого-либо надзора. Это - моя жизнь, душа моя, последнее мое путешествие в собственную жизнь по тропе ненавязанных событий духа...
***
Бессмертие - не идея персоналий, но прямая суть мысли Вида. Бессмертие может быть осуществлено лишь во внеперсонифицированном сознании Вида. Для современного посткенозического сознания индивидуумов идея бессмертия бессмысленна, вернее, она безадресна...
Днем хлопочешь и смеешься, впопыхах верша дела, -
Ночью вздрогнешь и проснешься: неужели жизнь прошла?..
Неужели в миг постылый, в трудном сумраке утра
Грустный ангел белокрылый тихо вымолвит: - Пора... -
И растает в синем свете золотого сна поток,
Легкий облак, светлый ветер, ангел, бабочка, цветок...
***
...А вот пример того, как бардовская зараза губила на корню мою начинавшуюся поэзию. Стихи 1967 года, по сути и наивные и искренние, написаны под влиянием опрощенного словаря тогдашних бардов, с амикошонской интонацией фамильярного, даже циничного отношения к судьбе, к жизни:
Эх, начать бы жить по-человечьи,
Толку что от всех моих стихов!
И, судьбе со скуки не переча,
Заказать бы свадьбу на Покров.
Пригласить бы всех своих соседей,
Чтоб они за свадебным столом,
Нагрузившись выпивкой и снедью,
Говорили б только об одном:
Что, мол, наконец он за ум взялся,
И что это, дескать, хорошо...
Я бы промолчал, не рассмеялся,
Я бы не поднялся, не ушел...
Но Покров, дожди раззанавеся,
Пролетел сквозь осень напролет, -
И опять я одинок и весел,
И опять я пьяница и мот.
Но теперь спокойней и беспечней
Я твержу уже совсем другой:
- Эх, начать бы жить по-человечьи,
Эх, расстаться б с жизнью холостой!..
Кстати, в этой стихотворческой системе можно было бы сделать довольно быстро имя, видимость успеха, наворочать поэтических беглых книг...Что-то уберегло меня и от этого, хотя не сразу...Бардовщина неприятна тем еще, что бесконечно рядится то в романтические одежды, то в фамильярное амикошонство типа поговорим по душам, и чтобы отряхнуться от нее, нужен прежде всего вкус, вернее, дар...А где он сейчас и кто его воспитывает?..
***
Повеет ли от леса прелью сладкой,
Пчела ли пролетит, чертя простор, -
Все дошлый журналист железной хваткой
Прихватит как убьет. И сдаст в набор.
И вот уже ни горестей, ни болей,
Вокруг никто не глуп, никто не пьян:
Эрзац-пчела над суррогатом поля
Летит, упорно выполняя план.
Разбитый на абзацы мир убогий
Вперед шагает, песнями звеня...
О журналист, оставь меня, не трогай,
Я жить хочу, не убивай меня.
Стихотворение, датированное 1 сент. 1979 года, с которого начался наш поэтический междусобойчик КурРоРТ, ставший впоследствии пухлым журналом и оставивший довольно заметный след в нашей жизни. Это был редкий случай и способ наглядной литературной антиучебы, где незаметно фиксировались ложные литературные методы, проявления амбиций, мод, течений, характеров и пр. Самое любопытное, что жертвой пародий были именно мои учителя, вернее, те, кто неосмотрительно ставил себя в эту роль, в т.ч. и прежде всего сам Адриан Сергеевич Розанов. Он, кстати, понимал, что стал почти обязательной мишенью моего сарказма на страницах КурРоРТа. Это порой вызывало у него досаду, а иногда едва уловимую ненависть, которая крылась уже в самом генотипе его, что было для меня не меньшей неожиданностью и уроком...Однако я его по-своему любил, м.б. оттого, что, даже относясь ко мне высокомерно, а иногда и презрительно, он по-настоящему восхищался моими стихами, которые, по его мнению, возникали у меня вопреки всему: неощутимому таланту, судьбе, образованию, интеллекту и пр. Характерным для него выражением после прочтения какого-либо моего нового стихотворения было: Ну, Женька! Ну, сволочь! Да как ты написал это?..Самое интересное, что и себе самому я едва ли бы смог тогда ответить. Сейчас смогу. Но уже некому, да и не хочется...
***
На фотографии, примерно 1971 года, Усть-Каменогорск, ул. Ворошилова, - Дмитрий Карлович Мель, один из ранних моих наставников. Он очень строго критиковал мои тогдашние стихи, хотя я его критику пропускал как-то мимо ушей...Странно, он промелькнул в нашей жизни почти незаметно, вскользь, а оставил длительнейшие и глубокие воспоминания и даже какую-то неразгаданную тайну...Мне еще нужно будет вспомнить и записать некоторые его рассказы о загадках Алтая, перечислить таинственные места, которые Мель обязал меня посетить...
***
Существует древнее (иудейская демонология) предание о том, что кроме Евы была создана еще одна женщина - Лилит (Lilith) - мн. число, скорее всего двоичное число (от которой произошли великаны и черти). Считается, что этот миф происходит из ассиро-вавилонского культа Лилит и из древнеперсидского мифа о бел-дабаби. В Библии упоминается один раз (Исайя, 34:14), гр. - onokentauros, лат. Lamia. Лилит - мать Ахримана. В арамейском переводе кн. Иова Лилит названа царицей Змарагда (изумруда). Ангелы взяли с Лилит клятву, что она не войдет в дом ангелов. Иногда вместо Лилит выступает Первая Ева. Она обратилась в прах до сотворения Евы. Иногда говорится, что Лилит стала женой Самаэля. Еще имена Лилит: Батма (чрево), Одем (краснота), Аморфо (бесформенная), мать, удушающая дитя. Реинверсия этой номинации легко выявляет суть ее: Lilit=li ie li ie ti ieti ћaie ieli ћaie ieli, поятый сжатый Путь сжатый Путь. Удвоение сжатого Пути - это обратный счет бореала, т.е. Лилит - это мифологический персонифицированный символ Первого Пути, т.е. ранней Прародины собирания человечества в единое Тело Вида - Да-Бога. Лилит - это пространство, находящееся южнее Саяно-Алтая, территория Гоби. В Исайе брошенная Первая Прародина описывается чрезвычайно живописно...и будет земля его горящею смолою (Ис. 34:9).
***
Вот, кстати, одна из КурРоРТовских историй. Осень 1980 года, село Бутаково. Мы с Антропом Поликарповичем, местным жителем, которого я обучал работе на токарном станке и нашел ему хорошие заказы для детских садов. Самое удивительное, я долго не мог запомнить его странное имя, вообще-то весьма характерное для кержаков-старообрядцев, и постоянно называл его не Антроп, а Антилоп, особенно когда был в некотором подпитии. Конечно, этот факт был немедленно запечатлен А. Розановым в КурРоРТе, после того как Антроп Поликарпович выносил меня на себе с какой-то свадьбы. Вот одна из ядовитостей, полученная мною от Адриана Сергеевича:
Он брел сквозь полночь, без дорог и троп,
Крича: Ко мне, мой добрый Антилоп!!!
***
Из древнерусских легенд: Бог создает сатану из своей тени...Мысль чрезвычайно глубокая.
***
А вот еще рисунок Юли...Покой, мягкость, тишина...И ожидание...Чего? Да и судьбы своей тоже, которая у нее еще не состоялась...Пока не состоялась…Думаю, уверен, что через несколько лет (жаль, уже без меня) она будет уверенно и достойно занимать свое место в творческой ситуации времени, да и в личном плане все наладится. В некотором запоздании есть и свое преимущество: ценимость того, что ожидалось…
16 декабря Прочитал неожиданно последние стихи Никифора Рахманова. Старый поэт пишет предельно просто - все, что видит и чему рад земной душой, не боясь, что канет в бездну:
Да, лето...
И мысли даже - в тени,
Идут все благодатны, -
Все кругом - тишина и покой
Среди зеленых кустов
И теплого лета.
7 июля 1991 года
Вот привез я несколько тетрадей стихов этого удивительного человека, воспринявшего все мои советы так строго и серьезно, что я в каждой его строке узнаю то, чему я его учил: точности и честности. Советовал я ему еще не тратить силы на рифму и размеры, которым ему поздновато учиться, а писать душой о радостях мира, где каждый Божий день - последний и единственный. Но вдруг такая тоска нахлынула. Где и кто опубликует это? Как же так случилось, что все стало почти обреченным, - и нигде никому не показать это русское чудо, чудо души, - и даже поделиться не с кем...Потому и сил нет приводить все это в порядок, писать что-то безо всякой надежды опубликовать, показать. Как унизительно это...(Очерк о Никифоре Рахманове будет опубликован трижды - в журналах Москва, Нива, Братина в 2000-2002 гг.). И собственные бесконечные зимние вечера эти за компьютером, которые хотя бы собственной памятью заполнить…от всего начинает болеть душа...Но - надо жить, надеяться...И вновь до боли в сердце захотелось туда, к своей Реке, на Родину души...Там через сто дней растают льды и снега, потом под кустами зацветут иван-да-марьи, потом кандыки и пролески, желтые подснежники, затем сон-трава, горицветы и, наконец, жарки, аквилегии, марьи-коренья...
***
Две самых ранних моих записи о поездках в Тарханку за корнями:
20 апреля 1984 года. Тарханка. Разговор со спившимся журналистом Д-вым, который куда-то брел по деревенской улице...А вокруг - яркая запоздалая весна. Много снега на северных склонах предгорий. Массы (миллионы) каких-то мелких перелетных птиц на лесопосадках между Винным и Тарханкой. Утки вдоль Ульбы, стайки по 6-8 штук. Потом две стаи побольше, штук по 30. Одинокие грязные льдины по реке - оторванные забереги. Сладкая перезимовавшая калина на кустах. Бивак на маленьком полуостровке с сухой прошлогодней травой, обтекаемом двумя рукавами реки. Плывем куда-то с одиноким слепнем, проснувшимся после зимней спячки...Снеговых останцев в лесу все больше и больше, и чем дальше, глубже в лес, тем они крупнее. Снег зернист, вязок, из-под него вытекают ручьи и ручейки. Оттаивают и колдобины. Переход от льда к воде почти неразличим. Вода чиста и прозрачна. На дне ям оливковые листья и личинки стрекозы. Пролески, анемоны, кандыки. Хохлатки еще не распустились...А вот запись еще одной поездки:
16 мая 1984 год, Тарханка. Первое, что как бы ударило в душу, - кукушка, потом - миндально-горчащий косточковый запах черемухи. А потом сразу и везде: примулы, желтые, но как-то мягко, и резко-желтая калужница, и тлеюще спокойный желтовато-зеленый чистотел - он везде. И уже совсем как бы потом - щавель, голубые с фиолетовым размывчатые фиалки и темно-синяя медуница...Хожу и называю все по именам...Пролетела на Кандауровку одинокая утка, селезень. Коршун - торжественно-тревожный - высоко над холмами. Опять - кукушка, засвистали кулички на болотце...Спаренные стрекозы...Трава еще очень коротка...Накопал червей под сеном вывезенного стога. Через реку пролетела сорока, как-то странно похожая на утку, летящую задом. Но чего-то еще не хватало для окончательной весны. Соловья? Да он вроде уже и щелкал где-то поодаль...И я почти заплакал, когда увидел то, чего не хватало, - пионы...- Пион необычайный, - бормотал я в восторге, - марьи-коренья...- Странно, что я в те годы мало и редко записывал свои наблюдения. Почему? Видимо, не придавал значения этим записям, слишком переполнен был просто жизнью, просто жил, а не тосковал по жизни. Хотя, вообще-то, понять вовремя собственное призвание - это великое благо...А вообще-то моя судьба, судьба человека, который в конце ХХ века кормился суровой горно-таежной рекой, при этом не будучи охотником или рыбаком, - это уникально, конечно...
19 декабря На фотографии Николай Абрамов, изуродованный, инвалид с детства, мой ученик, тень моя, спутник поездок. Здесь он на корчевье в Бобровке. Помню эту поездку осеннюю, где-то в самом конце 70-х, великолепную чернильно-фиолетовую ежевику вдоль обочин полевой дороги и переспелую черемуху в рощицах...Он умер, когда я переехал жить в Алма-Ату. Умер в одиночестве, как-то странно, наверное, его парализовало, а помочь никто не смог...Прототип моего Вальки из Купины неопалимой...Это была его лучшая фотография, он сам говорил. Лето, радость, солнце...Изумительное по обилию поделочного корня Бобровское корчевье, в основном живые и мореные корни жимолости татарской, а по окраинам полей свирепо доцветающая опасно-жгучая купина неопалимая...Прощай, Коля...
Памяти Николая Абрамова
И опять в этом мире зеленом,
Разгораясь кострами цветов,
Купина полыхает по склонам
Раскаленных июньских холмов.
Смутный облак дрожит над кустами,
Спичку брось - и взлетит, как фантом,
Синевато-спиртовое пламя,
Обдавая эфирным дымком.
И в мгновенном сухом полыханье
Станет ясен во всей простоте
Древний миф об огне мирозданья,
Затаенный в нетленном кусте.
О туманном дыхании мира,
Восходящем живою волной,
Где и сам ты - лишь выдох эфира
Над горящей его купиной…
Сонным зноем пропитано лето,
И с его раскаленного дна
Отраженьем Всевышнего света
Выкипает, клубясь, купина.
20 декабря, понедельник Лютый декабрь на дворе, ледяной ветер вдоль ледяного Волхова. А зима только начинается...Сфотографировал уток в последней полынье напротив Детинца: беспрерывно плавают по кругу, не давая полынье затянуться льдом...Господи, как хочется в тепло, на природу, к зелени и реке. Чтобы птицы пели вокруг, цветы цвели...Или на Залив, где чайки в небе кричат и дымок костра кружит, улетая в небо...А рядом на другой фотографии мой Залив, горячий, пахнущий водой и рыбой, полынью взгорий и ветром Нарымского плоскогорья...
...Спи, залив, спи, миф, высоко, в золотой дали,
Спи Плутоновым потоком на краю земли,
На границе тьмы и света, сна и бытия,
Где остались без ответа жизнь и смерть моя.
***
Неожиданно обнаружил, что мое творчество начиналось когда-то для читающей
публики такими строками:
...Там, у верстака, где вьется стружка,
В государстве дрели и тесла,
Жили-были сказка и игрушка,
Птицы пели и весна цвела...
Это поэтическая аннотация-вступление к моей первой книге Сад мой живой. Она надолго определила круг тем моего творчества, и если я изменял им, то это вызывало недоумение у окружающих, вернее, у редакторов всякого ранга, в т.ч. и А.С.Розанова. И спорадические поползновения писать не только о верстаке и государстве дрели и тесла вызывали у него едва ли не негодование. Он вообще, кроме корневой моей поэзии, никакой другой не принимал...По-журналистски запечатлев меня когда-то Женькой-резчиком-корневщиком, так всю жизнь и видел меня в этом образе, который, кроме всего прочего, позволял ему и третировать меня как собеседника, знатока некоторых иных моментов жизни, поэзии, литературы, которые ему не казались значительными...К сожалению, я часто подыгрывал ему в этом, понимая, что другую роль мне не дадут, хоть расшибись...
31 декабря Последний день года...Раннее утро, половина шестого...Вообще-то скучно что-то итожить, перебирать, ничего особенного в этом дне нет, так, условности...Единственное, что известно уже сейчас, - когда-нибудь наступит тоска и по проходящему веку, которому остался только год, - он невероятен во многом, но еще и не кажется таким...Там, в том веке, навсегда остались мои деды, бабки, отец и мать, одна из сестер, несколько теток, два дяди...Впрочем, как отсчет времени это все достаточно условно. Время можно считать чем угодно, войнами, как часто и было на Руси, голодом, приходом и уходом каких-либо врагов и т.д. А если ко времени отнестись щепетильнее, то наиболее точная мифостадиальная модель его должна отсчитываться с праздника ЛИГО bogo ieli, путь Божий, а это - в июне, но и то только как модель, не более. Для памяти. Наши маленькие судьбы, песчинки огромного рассыпавшегося когда-то общечеловечества, только и могут сейчас поигрывать какими-то датами, оставшимися в их слабой диссипатированной памяти, играть в детские игры каких-то начал, встреч, прощаний...Не дай Бог, как говорится, и воистину начаться чему-либо серьезному...У нас даже и Протоязык потерян напрочь. Где-то болтаются четыре экземпляра книги, которой я отдал десять лет, а толку нет. Одна рукопись, в общем-то, наверное, ушла навеки - кто-то уже застолбил авторство...Бог с ними...У меня есть еще поэзия:
Поэзия, как ангел-утешитель,
Спасла меня, и я воскрес душой.
А.С. Пушкин. Вновь я посетил..., 1835 г., из других редакций.
На улице зимнее тихое утро. Набережные освещены и пустынны. Может быть, кто-нибудь мне пришлет сегодня письмо, хорошо бы кто-нибудь из дочерей...
05:49. С Новым годом, жизнь...
***
Одна из любимых моих флористических работ - некий Человек-Олень, в общем-то, долго не имевший никакого названия. Лишь позже, вслед за написанным стихотворением, он стал Актеоном. Этот корень осокоря, природно инкрустированный речной галькой, был найден в пойме Ульбы в районе села Тарханка где-то в 1982 году. Стихотворение же Псы Актеона было написано в 1988 году безо всякой связи со скульптурой, вернее, с той косвенной связью, какою сцеплено вообще все вокруг в реальном и живом самовосчувствовании... Но и стихи и скульптура так неожиданно совпали и в судьбе и в творчестве, что стали символом едва ли не жизни самой, символом, никем не навязанным, не продиктованным, совершенно природным...Сейчас я как-то побаиваюсь этой почти фатальной смысловой синкретности творчества, которое как бы само формирует бытие. Но ничего не поделаешь, что будет - то будет...Тем более, все это, напророченное с лету, вот начинает и сбываться:
Стихи мои, слепые псы, собаки Актеона,
Я вас с руки кормил, а вы все мчитесь мне вдогон...
***
Примула, цветок моего детства. Во время войны, когда мы жили в Запрудовке на Урале, мы собирали весной эти ключики и ели стебельки. А позже, став уже вполне лесным человеком, флористом, я никогда не упускал возможности нарвать и примулы, и щавеля, и какой-нибудь кислицы - типа молодила, чтобы отправить в рот. Вся эта трава - прямо от земли, от живой влаги и солнца, мне кажется, наиболее целительна для человека. Даже не в смысле исцеления каких-либо недугов, а в смысле соприкосновения с чем-то изначальным, материнским...Соки жизни...Примула тоже могла бы стать моим символом, если бы не было еще и другого цветка - Adonis vernalis - горицвета...О нем у меня есть в Купине неопалимой - это трава мастера Ядрышникова...Ах, мне надо к этим травам этой весной, этим апрелем!..