По воззрению всех арийских народов, бессмертный напиток наделял не только вечною юностью, но и высоким разумом, красноречием и поэтическим вдохновением: такое свойство равно принадлежит соме (амрите), нектару и скандинавскому meth. Младшая Эдда, в разговоре Браги с Эгиром, передает любопытное предание о происхождении славного искусства скальдов. Об этом рассказывает Bragi, сын Одина, бог поэзии, его называли лучшим из всех скальдов, ему приписывали дары красноречия и стихотворства и самой поэзии давали название bragr (bragr karia - vir facundus, praestans, asa bragr [deorum princeps] =Top; ему же был посвящен кубок Bragafull, напоминающий рог Световита. Гримм сближает с именем Браги англос. bregen (bragen), англ. brain, фриз. brein, нижнесакс. bregen - мозг, как седалище разума, понимания и поэтического вдохновения; сравни греч. ?, ?, ?, ?. Асы, поведал Браги, долго враждовали с ванами, наконец решились заключить мир и назначили для того сходку; чтобы скрепить договор, те и другие должны были подходить к одному сосуду и плевать в него, т.е. соединить свою слюну во знамение союза. Боги враждуют между собою во время грозы, но вражда эта оканчивается вслед за пролившимся дождем, этою небесною слюною, и тогда настает общее замирение; вот почему слюна, кровь и вино, как метафоры дождя, приняты были символами, скрепляющими мирные договоры и дружеские союзы. Так было у германцев и у других народов. По свидетельству Саллюстия, Катилина, приводя своих сообщников к клятве, обносил между ними в чаше кровь человеческую, растворенную с вином. Вступающие в дружбу, чтобы освятить установляемую между ними связь, издревле смешивали свою кровь и выпивали ее вместе: это питье крови делало чуждых друг другу людей как бы близкими, кровными родичами. Один из русских заговоров оканчивается этими словами: и вместо рукописи кровной отдаю я тебе (нечистому духу, с которым заключается условие) слюну. - Известно поверье, что колдуны и знахари, вступая в договор с чертом, должны давать ему расписку, написанную кровью из нарочно разрезанного пальца. Слюна, которую плевали асы и ваны, тождественна с кровью, в которую потом и превращается. Чтобы не погиб со временем означенный символ мира, асы сотворили из соединенной слюны человека, который назывался Kvasir и был преисполнен высочайшей мудрости, решал всевозможные вопросы - какие б ни были ему предложены, и, странствуя по свету, поучал смертных. Название Квасир удовлетворительно объясняется из славянских наречий: в серб. квасити - намочить, квас - пивная закваска, кислое молоко и тесто; у нас квас - кислый напиток, квасить - заставить что бродить, киснуть (квашня, закваска, простокваша, квашеная капуста и пр.); следоват., Квасир означает собственно: приведенный в брожение, закиснувший напиток, тождественный соме и меду, и олицетворение его в человеческий образ произошло на том же основании, на каком нектар был олицетворяем в образе Ганимеда и Вакха. Два карлика (= молнии) пригласили его на пир и убили, а кровь его собрали в два сосуда, которые назывались Son и Bodhn, и в котел, называемый Odhrorir (= воодушевляющий); они смешали ее с медом (honnig), отчего и вышел такой славный и крепкий напиток - meth, что каждый, кто пробовал его, становился мудрецом и поэтом. Желая скрыть убийство, карлики объявили, что Квасир задохся от избытка собственной премудрости; но впоследствии проговорились, что кровь его находится в их владении, и в уплату за другое совершенное ими убийство принуждены были выдать чудесный мед великану Suttungr'y. Великан тщательно сокрыл его в горе Huitbiorgh (= звучащая гора, т.е. грозовая туча) и для охранения меда посадил туда свою прекрасную дочь Gunnlodh. Боги должны были воротить назад священную кровь Квасира. Сам Один сошел с высокого неба, явился к брату Суттунга - Baugi, назвал себя вымышленным именем (Bolverkr) и нанялся у него работать за девять человек, выговорив себе в уплату глоток драгоценного меду. В условленный срок они оба отправились к Суттунгу, но великан отказал им и в единой капле меда. Baugi привел Одина к горе; тот вынул бурав (по имени Rati) и заставил своего хозяина сверлить гору, а сам дул, и осколки далеко летели в разные стороны. Когда отверстие было готово, Один оборотился змеей (wurm - червь = ormr - serpens) и проскользнул вовнутрь горы; там он провел три ночи с прекрасной Гуннлёдою, и за то она позволила ему выпить три глотка меду. За первым глотком Один осушил котел Odhrorir, за другим опорожнил сосуд Bodhn, а за третьим выпил и последний сосуд Son; затем оборотился орлом и быстро полетел к асам. Но Suttungr увидел похитителя, тотчас же надел орлиную одежду (adlergewand) и в виде другого орла пустился его преследовать. Как скоро асы увидели летящего бога, они выставили на дворе Асгарда свои сосуды, в которые Один, нагоняемый противником, поспешил выплюнуть мед; таким образом, напиток этот снова представляется тою же божественною слюною, какою был вначале. Мысль, выражаемая немецким сказанием, та же самая, что и в индийском мифе о похищении сомы: это поэтическое изображение грозы, во время которой могучие боги Индра и Один в образе птиц вырывают одушевляющий напиток из власти стерегущих его демонов. Великан Suttungr соответствует ведаическому Cushna, что подтверждается и его именем, означающим высасывателя (поглотителя дождевой влаги =saufer, trinker). Чтобы попасть в гору-тучу, где скрыт медовый дождь, Один пользуется буравом Rati, т.е. молнией, сверлящею облака (об этой метафоре см. главу VIII). Слово Rati встречается в первой половине имени мифической белки, сидящей у всемирной ясени - Ratatoskr, острые зубы которой принимались за метафору молнии (см. гл. XIV). Эдда говорит, что Один проложил себе путь в гору зубом бурава:
Ratamund (des bohrеrszahn) liess ich
Den weg mir rаumеn
Und den berg durchbohren;
In der mitte schritt ich
Zwischеn riеsensteigen
Und hielt mein haupt der gefahr hin
(Я проложил себе путь зубом бурава, просверлил гору и вступил внутрь меж великанскими ходами, подвергая голову свою опасности).
С тремя глотками Одина согласны три чана или бочки сомы, выпиваемые Индрою перед битвой с демоном Вритрою, и богатырская вода наших сказок, которую трижды пьют сильномогучие витязи во время борьбы своей с змеями. Представление дождя слюною небесных богов и духов основано на старинной метафоре; лингвистическая связь понятий плевать и дождить указана выше. В гимнах Ригведы говорится об Индре, что чрево его, напоённое сомою, воздымается подобно бурному потоку вод и никогда не иссыхает, как слюна во рту. Оттого с слюной соединяли чародейные и вместе целебные свойства. Наши знахари, произнося заговоры против разных болезней и на изгнание нечистой силы, дуют и плюют по три раза через левое плечо или на все на четыре стороны: покуда я плюю, потуда б рабу божьему хворать! - Слюна и дуновение, как символы дождя и ветра, почитаются целебными и предохранительными от злых духов средствами и в Германии и у новых греков. Человек с дурным взглядом не в состоянии изурочить того, кто после его сомнительных похвал будет отплевываться. Лужичане, для предупреждения худых последствий от испуга, советуют три раза плюнуть или пустить мочу (моча = дождь, см. гл. XIII). В Швеции крестьяне, переходя в потемках через потоки, плюют трижды, чтобы избавиться от дьявольского наваждения. Как ветры рассеивают тучи, а дожди прочищают небо, так, думали, дуновение и слюна могут отстранить влияние демонических сил. Исходя из тех же уст, откуда звучит и речь человеческая, слюна была сближена с словом, получила вещее значение, и тем легче могла отождествиться с шумящим дождем. Особенно любопытна в этом отношении сербская приповедка Немушти jезик: пастух спасает от огня сына змеиного царя и несет его к царю-змею. Дорогою говорит змееныш своему избавителю: когда придешь к моему отцу - станет он давать тебе серебра, золота и драгоценных каменьев; ты ничего не бери, а проси только немушти jезик (способность разуметь язык животных). Пастух послушался совета; царь-змей согласился исполнить его просьбу и сказал: раскрой рот! - Пастух раскрыл рот, а змеиный царь плюнул ему туда и молвил: теперь ты плюнь мне в уста! - Пастух исполнил приказ, после чего снова плюнул царь, и так трижды плюнули они друг другу в открытые уста; а затем царь сказал: теперь ты знаешь немушти jезик, но если тебе дорога жизнь, никому не сказывай про это. - Тот же чудесный дар мудрости (= понимания языка животных), по русским и немецким преданиям, достается на долю тем, кто вкусит змеиного мяса или крови, т.е. выпьет живой воды, текущей в жилах змея-тучи. Нельзя не признать за весьма древнее это сопоставление слюны с способностью понимать чужие речи. Как сроднено в языке понятие зрения с понятием света, доставляющего возможность видеть и различать предметы, так точно и понятие слова (звука), излетающего из уст, сроднено с понятием слуха, воспринимающего этот звук: слово, слыть (слую), слава (молва) и слух или слых (слыхом не слыхать, носится слух = молва) . Далее, так как произнесенное слово есть не только звук, но и выраженная мысль (гадать = думать в других славянских наречиях значит: говорить, беседовать), то и глагол слышать употребляется иногда в значении: разуметь. Чтобы пастух мог слышать = понимать говор животных, всезнающий царь-змей плюет ему в рот, т.е. передает этот говор из уст в уста. Слюна (= дождь) здесь символ самого слова ( = говора мифических животных, вещающих в грозе). Поэтому в наших сказках слюнам придан дар слова; собираясь в бегство, сказочные герои и героини плюют в углах покидаемой ими комнаты, и эти слюны отвечают, вместо беглецов, на предлагаемые вопросы и тем замедляют погоню. В норвежских и немецких сказках, вместо слюны, дар слова приписан каплям крови. - Великан, повествует норвежская сказка, отдал приказ убить королевича и сварить к обеду, а сам растянулся и заснул. Но у великана томилась в неволе девица, которая и спасает королевича; она взяла нож, обрезала ему палец и выпустила на скамью три капли крови. Потом собрали они старые лохмотья, подошвы и всякую дрянь, побросали в котел, а сами убежали. Великан проснулся и спросил: готово ли кушанье? - Только начало вариться, - отвечала первая капля крови. Великан лежал-лежал, опять заснул и спал еще доброе время; но вот проснулся и опять спрашивает: готово ли? - Вполовину готово, - отвечала вторая капля. Повернулся великан на другой бок и опять заснул и, когда проснулся,- еще раз спросил: а теперь готово? - Готово, - сказала третья капля. Он встал, подошел к котлу и, раздраженный обманом, пустился вдогон за беглецами. Кровь и слюна, таким образом, являются во всех преданиях синонимическими выражениями, заменяющими одно другое. Понятно, что вещая кровь и вещая слюна вполне согласовались с идеею о вдохновительном напитке, наделяющем красноречием и поэтическим даром, и потому нет ничего удивительного, что оба означенные представления связаны с медом Квасира. Мудрый Один получает три глотка этого напитка за три ночи, проведенные им в горе с дочерью великана, которая соответствует полногрудой wolkenfrau или windsbrant, преследуемой богом бурь и грозы в дикой охоте. Дождевые тучи олицетворялись прекрасными нимфами, и во время грозы нимфы эти вступали в любовные связи с богом-громовником. По индийскому преданию, амриту сберегали облачные жены (Apas). Согласно с скандинавским сказанием о Гуинлёде, греческий миф повествует, что Зевс добивался любви Персефоны; мать (Деметра) скрыла свою дочь в каменной пещере, но Зевс, превратившись в змею, прокрался туда, обольстил Персефону, и она родила от него Вакха. В скандинавском сказании чудный напиток достается Одину, как плод доброжелательства девы, а в греческом фантазия следовала тому древнему воззрению, по которому дождь представлялся рождающимся от сочетания молнии с облаком: Персефона, скрытая в горе, т.е. туча, вступает в связь с Зевсом-змеем, т.е. молнией, и плодом их соития был бог вина: обе вариации мифа о рождении Вакха - эта и выше объясненная - имеют, следовательно, совершенно тождественное значение. Старинный апокриф рассказывает, что Бог по сотворении Адама и Евы позволил им вкушать ото всех плодов, - не повеле (же) ясти виноградного древа, понеже сам Господь того вкусил и в то время бысть сотворена земля украшена. - Сатана, завидуя первому человеку, - царствующу в раю в доброте, извернулся червем и прииде к змее и рече ей: пожри мя в себя и внеси в рай -; в раю обвился он - около виноградного древа, и нача сатана змиевы усты глаголати ко Еве: почто не вкушаете виноградного сего древа? и будете убо бози, якоже небесный бог -. Адам и Ева вкусили от виноградного древа, - и спадоша с них венцы и одежды светлы -. Это не более как переделка древнеарийского предания в библейском стиле; как в скандинавском мифе верховное божество в образе змея или червя отымает у демона-великана скрытый им вдохновительный напиток, так здесь напиток этот (виноградный сок) похищается вследствие козней сатаны, который прокрадывается в райские сады в виде червя; как Один и Зевс соблазняют деву, так сатана соблазняет первую жену. О похищении небесной амриты темными демонами в Ведах упоминается весьма часто; подобными же воспоминаниями богаты и сказания всех других индоевропейских народов.
Добытый от Суттунга мед Один дает не только асам, но и людям, если пожелает наделить их мудростию и поэтическим вдохновением. Поэзия поэтому есть дар небесный, и на языке скальдов она называлась кровью Квасира, питьем карликов и асов, сладким вином Суттунга, добычею и изобретением Одина. Раздавателями этого дара были боги: у греков - Зевс и Аполлон, у германцев - Вуотан и Браги, у финнов - Вейнемейнен, у славян, может быть, Велес, так как в Слове о полку певец Боян назван Велесовым внуком. У людей и животных, рассказывает эстонское предание, был сначала язык, служивший только для житейского обихода, будничного употребления. Однажды все твари были созваны на общий сбор, чтобы научиться праздничному языку в отраду себе и на прославление богов, т.е. песням. Они собрались вокруг горы, на которой росла заветная роща. И вот сошел по воздуху бог пения Ваннемуне (Вейнемейнен) и запел; все внимало ему в тишине, преисполнившись сладостного восторга: ветер позабыл свою резвость и реки остановили свое течение. Но не все слушатели равно понимали и не все равно восприняли божественное пение. Роща уловила шум при нисхождении бога по воздуху, реки вслушались в шелест его платья, ветер усвоил себе самые резкие звуки; из зверей одних поразил скрип колков, а других звон струн; певчие птицы, особенно соловей и жаворонок, переняли прелюдию; рыбы, высунув из воды свои головы по уши, остались навсегда немы; только человек понял все, и потому-то песнь его проникает до глубины души и возносится в самое жилище богов. - Немецкие племена признают Одина творцом поэзии; он - бог мудрости и поэтического слова, ведающий все таинственные загадки и умеющий разрешать их; он первый научил человека рунам, и Saga (= Сказание) почитается его вещею дочерью, точно так же, как греческие музы - дочери Зевса и вместе с ним живут на высоком Олимпе. Сага принадлежала к числу богинь и обитала у студёного ключа (Sokquabeckr); и она, и отец ее ежедневно пили из золотых чаш вдохновляющий напиток; наделяя мудростию, напиток этот должен был сообщать и особенное предвиденье, знание будущего, способность пророчества, почему Сага и музы роднятся с вещими женами (weise frauen) и норнами, которые, сидя у священных источников, определяют судьбы смертных. Водопады и водовороты долгое время считались местопребыванием водяных духов, и по их шуму и стремительности потоков древние предвещательницы предсказывали будущее. - Выше было сказано об источнике великана Мимира, за глоток воды которого Один не подорожил собственным глазом; вода эта сообщала те же духовные дарования, что и мед, приготовленный из крови Квасира: кто пил ее, тот делался мудрым. Сказание о Мимире есть только особая вариация мифа о Квасире. Мимир, хотя и не числился между асами, был существо, одаренное высочайшим разумом; к нему обращались боги за советами и разрешением трудных вопросов. По свидетельству одного предания, асы отправили его к ванам, а те отрубили ему голову и послали ее к асам; Один произнес над нею заклятие - и голова Мимира осталась вечно нетленною и сохранила дар слова. Один вел с нею разговоры и в случае нужды пользовался ее мудрыми указаниями. Греческая мифология также знает источники, вода которых наделяла поэтическими способностями, таков ключ Кастальский и Иппокрена, текущая из горы Геликона (=тучи) от удара Пегасовых копыт (? - криница Зевсова коня). Чудесное свойство вдохновлять поэтов, наравне с медом, приписано было и пчелам. Древние называли пчел - птичками муз; Пиндару, Гомеру и Эсхилу пчелы принесли дар поэзии: садясь на их уста, они сообщали их речам и песням ту же сладость, какою отличаются соты; мы до сих пор употребляем выражения: сладкие, медовые речи, сладостное пение (мелодия); греч.? - мед, ? - пение.
Если с одной стороны в шуме ветров и раскатах грома чудились древнему человеку звуки божественных глаголов; то с другой стороны он собственный свой говор обозначал выражениями, близкими к картинным описаниям грозы. Слово человеческое вылетает из-за городьбы зубов, как быстрая птичка, и уязвляет ненавистных врагов, как острая стрела; почему Гомер дает ему эпитет крылатого (Русск. поговорка: слово - не воробей, вылетит - не поймаешь). Оно льется, как водный поток, и блестит, как небесный свет: речь и река происходят от одного корня ри или ре, греч. ?; мы говорим: течение речи, плавная (от глагола плыть) речь; русск. баять имеет при себе в прочих индоевропейских языках родственные слова с значением света: санскр. bhа, греч.?, ?; припомним выражения: красно говорить, красная речь. Понятия звучащего слова, текучей воды и льющегося света санскрит соединяет в одном корне nad - говорить и светить, nada - река. Под влиянием таких воззрений слову человеческому была присвоена та же всемогущая сила, какою обладают сближаемые с ним божественные стихии. И это до очевидности засвидетельствовано и преданиями, и языком, в котором понятия: говорить, мыслить, думать, ведать, петь, чародействовать, заклинать и лечить (прогонять нечистую силу болезней вещим словом и чарами) обозначает речениями лингвистически тождественными:
a) В малороссийском наречии гадать - думать (тавтологическое выражение: думае-гадае; сравни великорус, догадался; догадка); польск. gadac, чешск, hadati - говорить, сказывать (то же у болгар, хорватов и приморских сербов), как и в санскрите gad - loqui; в литов. gadijos - называюсь, и с переменою г в ж (сравни: годить - ждать) zadas - язык, речь, zodis - слово, кельт, gadh - звук, слово; в старинном толковнике неудобь-познаваемым речам гадание объясняется: съкръвенъ глаголъ = сокровенное, таинственное изречение, загадка, и вместе ворожба; гадать-ворожить .
b) Бая(и)ть - говорить, рассказывать, байка - сказка, баюн (баюкон) - говорун, сказочник, краснобай, прибаутка, баюкать (байкать) - укачивать ребенка под песню, обаять, (обаить, обаивать) - обольстить, обворожить, старин, обавник (обаяниик) - чародей, напускатель обаяния; иллир. bajanie - заговор, чародейство, песнь, поэтический вымысл, bajan - чародей, волхв; польск. bajac - рассказывать сказки, bajacz (bajarz) - рассказчик, baja - сказка, bajeczny - баснословный; чешск. bag, bagar, bagec - сказочник, bageni - басня, речь; серб. баjати - колдовать, баjач - колдун, баjалица - колдунья, баjатье - волшебство. Этими выражениями объясняется и боян Слова о полку = певец, чародей. От глагола ба-ять происходит балий, слово, объясняемое в Азбуковнике: чаровник, ворожея, а в фрейзингенской рукописи употребляемое в значении врача; бальство - ворожба.
c) Слова вещать и ведать (ведети) одного происхождения, что доселе очевидно из сложных: по-ведать, по-вещать, по-вестить, имеющих тождественное значение: корень - санскр. vid (настоящ. вр. vedmi) - scire, nosse, cognoscere; форма винословная (causativa): vedajami - facio ut sciat, doceo, narro; vida, vidya, veda, vitti - знание, vidita, vidvas, vettar - мудрый, готс. vitan, англос. witan, скан. vita, др.-нем. wizan, др.-прус. waist - знать. Если станем рассматривать слова, образовавшиеся у славян от корня вед ( = вет, вит, вещ), то увидим, что они заключают в себе понятия предвидения, прорицаний, сверхъестественного знания, волшебства, врачевания и суда - понятия, тесная связь которых объясняется из древнейших представлений арийского племени. Вече (вечать вместо вещать) - народное собрание, суд; вещба употреблялось не только в смысле чарования и поэзии, но имело еще юридический смысл, как это видно из чешской песни о Суде Любуши: vyucene vescbam vitiezovym - edoctae scientias judiciales; vitiez, следов., - судья (в рус. витязь - сильномогучий герой); сравни нем. vitzig, судья. Гримм указывает, что старонемецкий язык называет судей и поэтов одними именами творцов, изобретателей (finder, schaffer, scheffen), что напоминает наше выражение: творить суд и правду. В Mater verborum вешчбы истолкованы: vaticinia, а вештец - vates, propheta divinus (т.е. вещающий по наитию свыше, по внушению богов); у сербов вjештина- знание, вjештац и вjештица - то же, что у нас: ведун (ведьмак) и ведьма, или синонимические им названия знахарь и знахарка (знахарица, от знать); ведовство и ветьство - волшебство. Ведун и ведьма имеют еще другую форму вещун и вещунья (вещица) - колдун и колдунья, и таким образом являются однозначительными с словами пророк и прорицатель (от реку); пред-вещать - предсказывать, вития (=ведий), вещий - мудрый, проницательный, хитрый, знающий чары. У Всеслава, рожденного от волхования и обращавшегося в различных животных, вещая душа была в теле (Теперь говорят: сердце вещун, сердце сердцу весть подает). Летописец, рассказывая, что в. кн. Олег прозван был вещим, прибавляет: бяху бо людие погани и невеголоси: - и поганый, и невеглас употреблялись старинными памятниками для обозначения всего языческого, непросвещенного христианством; ясно, что слово вещий имело в язычестве религиозный смысл. Этим эпитетом наделен в Слове о полку певец Боян; персты его также названы вещими: своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше, они же сами князем славу рокотаху; - дивная песнь его носилась соловьем в дубравах, сизым орлом под облаками и серым волком по земле, т.е. представлялась в тех же метафорических образах, в каких изображалось небесное пение, заводимое бурными, грозовыми тучами. Птицы и животные, давшие свои образы для олицетворения ветров, грома и туч, удерживают в народном эпосе название вещих: вещий конь-бурка, вещий ворон, зловещий филин, и проч. По прямым указаниям Слова о полку, Боян был певец, слагатель песен и вместе музыкант, подобно позднейшим бандуристам, кобзарям и гуслярам, которые ходили по селам и на торжищах и праздничных играх распевали народные думы под звуки музыкального инструмента. Краледворская рукопись говорит о Забое, как о певце, музыканте и приносителе жертв богам. Таким образом с понятием слова человеческого нераздельны представления поэзии, пения и музыки, которым древность придавала могучее, чародейное значение. То же подтверждается и другими свидетельствами языка:
d) Санскр. gad (gadami), - говорить переходит в литов. gied-mi - пою, как греч. ?     - речь, слово и ? - поэма, стих; сравни рус. дума (песнь), сказка и басня (от басить - говорить, побаска - пословица, басиха - лекарка, женщина, знающая заговоры , нем. saga; наше слово (от которого и соловей) употреблялось в прежнее время в значении эпического сказания, песни, как очевидно из заглавий старинных произведений . От санскр. vad - loqui, sonare, vociferari, vada, vadana - звук, vadya, vaditra - музыкальный инструмент; этому корню соответствует греч. ?,  ? - петь, ? - поэт, ? - слово, ? - соловей, кельт, gwawd (gwad) - хвалебное пение. С словом vaditra г. Буслаев сближает warito - народный музыкальный инструмент чехов. Славянское гiасла первоначально означало песнь - от гiадiа, откуда и гусли, звуки которых сопровождают пение (серб. гусле, пол. gesle, чешск, hausle); а потом перешло в понятие волшебства: пол. gusia - колдовство, guslarz и guslarka - колдун и колдунья, guslic- колдовать, лужиц. gusslowasch, gusslowar, готск. hunsi, англос. и сканд. husl - языческий обряд, жертва. Сравни рязан. кавник - колдун и санскр. kavi - мудрый, поэт , может быть стоящее в связи с древнеслав. коби - чары.
e) Подобно тому, как с словом баять сочеталось понятие леченья, так сочеталось оно и с корнем vid (ведать): санскр. vaidya - медик и мудрец, vaidya - лекарство, литов. waistas - то же, waistitojis - медик, серб. видати - лечить, видар - лекарь, илл. is-vidati, is-vidagne - лечить, леченье, русск. вещетинье (Волог. губ.) - лекарство, англос. wita, witega, сканд. vitkr, др.-нем. wizago - чародей, пророк (= ведун). Слово врач от санскр. Ьru - говорить (звук б изменился в в, как это случается довольно часто: бой и вой-на, болий и велий и пр.), кельт, bri - слово, brudiwr - предсказатель, пророк; от того же корня образовались в русском глаголы: врукати (ворчать, бормотать) и врати (первоначальный смысл: говорить, издавать звуки); серб. врач - колдун, заклинатель, предвещатель, как у нас в старину врачевать означало: колдовать. Лекарь (от лек, серб. лиjек - лекарство), лит. lekorus, готск. lekeis, др.-вер.-нем. lahhi - medicus, сканд. la'eknir, шв. lakare, дат. lage, анг. leech - знахарь, ср.-вер.-нем. lachenaere, lachenaerinne - колдун и колдунья. Народное врачеванье издревле и доныне совершается чрез заговоры и нашептывания; греки, по свидетельству Гомера, лечили заговорами, римляне употребляли против болезней carmina; песням и музыке славянское поверье приписывает целебные свойства от телесных и душевных недугов. Ипатьевская летопись упоминает о гудце, который мог привораживать зельем (озелить - околдовать) и песнями: по смерти же Володимере, оставшю у Сырьчана единому гудьцю...посла и во Обезы, река: Володимер умерл есть, а воротися, брате! пойди в землю свою; молви же ему моя словеса, пой же ему песни половецкия, оже ти не восхочет, дай ему поухати зелья именем евшан. - В Патерике Печерском читаем: и много от врачев, волхвов же помощи искаше. - То же сопоставление встречаем в старинной песне, где жена, притворяясь больною, посылает своего мужа: ты поди дохтуров добывай, волхви-то спрашива-ти. - Муж приводит к ней скоморохов. В псковской летописи доктор Бомелий назван волхвом.
f) Оговорить - напустить на кого-нибудь болезнь недобрыми или не в пору сказанными словами; оговор - напущенная болезнь, заговор - заклятие. Точно так же от глагола реку (речь): речить - заговаривать, колдовать, и сложные с предлогами: воречье - заговариванье, нашептыванье, урёки, уроки, сурок (осурочить, изурочить) - сглаз, насланная болезнь, врёк - болезнь, несчастие, приключившиеся человеку или скотине от чужих слов, от недоброй похвалы. В Архангельск. губ. о недуге, происшедшем от неизвестной причины, говорят: уроки взяли; тот же смысл соединяют и с словом нарок, как видно из клятвы: нарок бы тя изнырял! - От того же корня: пророк и рок (fatum от fari), речения,
связывающие с словом человеческим силу предвещаний и могущество всерешающей Судьбы (=суда божьего); сравни: осуда - сглаживанье, осудить - сглазить. Оголцить (=оголосить) - наслать болезнь оговором или сглазом; от зыкать, зычать (= звучать) происходят: озык - сглаживанье, озычать - сглазить, равно как озёва - порча, озевать - испортить от зев - рот (зевать - раскрывать рот и шуметь, кричать; озёп - болезнь с испугу или сглазу, озёпать - сглазить от зепать - кричать). В других языках замечаем подобный же переход от понятий говора и пения к колдовству и очарованию: sprechen - besprechen, singen - besingen (заворожить), schworen - клясться, божиться, beschworen - заклинать и гот. svaran - respondere, как в латин. jurare - conjurare, cantare - incantare; др.-вер.-нем. galstar, англос. galdor, сканд. galdr - очарование от galan - canere; англос. spell - басня, сказание и готе. spill - заклятие . Как лат. carmen означает: песнь, заговор, врачебное причитанье и юридическая формула, так сканд. run (руна) имеет весьма широкий смысл: речь, беседа, сказание, песня, лечебное наставление, буква (письмо), загадка, тайна, предвещание, runi - советник, rundr - колдун, др.-вер.-нем. runеn - шептать, runazan - ворчать, бормотать; у финнов runo - песнь . От санск. car - agere, facere, in opere versari (корень этот, по мнению Пикте, сливался первоначально с kar - facere, откуда и лат. carmen, и литов. kyrti, kereti - околдовать), образовались слова: abhi-cara - околдование, abhi-carin - колдун (сложные с abhi), слав. чара, чаровать, чаровник, чародей, литов. czeray (множ. число) - волшебство, czeri-ninkas - колдун. Слово чара употребляется в следующих значениях: волшебное средство, лекарство, отрава (=злое зелье), предвещание, а у чехов саrа, carca - черта. Черноризец Храбр (X в.) говорит: прежде оубо словяне не имехi писмен. нi чртами и нарезнм и чтехi и гадахi еще сiщи погани. - Отсюда видно соответствие славянской чары с скандинавскою руною. Этих данных достаточно, чтобы понять, почему духовенство наше в числе других суеверий восставало и против народной поэзии: многие человецы неразумьем веруют в сон и в встречю, и в полаз, и в птичий грай, и загадки загадывают, и сказки сказывают небылые, и празднословием и смехотворием души свои губят  -.
В самую раннюю эпоху слово, как выражение духовных стремлений человека, как хранилище его наблюдений и познаний о силах обоготворенной природы и как средство для сообщения с богами, резко отделилось от ежедневного обиходного разговора эпическим тоном и стихотворным размером. Священное значение речи, обращенной к божеству или поведающей его волю, требовало выражения торжественного, стройного; сверх того, все народы на первоначальных ступенях развития любят песенный склад, который звучнее, приятнее говорит уху и легче запечатлевается в памяти. Первые молитвы (молить =молыти, молвити) народа были и первыми его песнопениями; они являлись плодом того сильного поэтического одушевления, какое условливалось и близостью человека к природе, и воззрением на нее, как на существо живое, и яркостью первичных впечатлений ума, и творческою силою древнейшего языка, обозначавшего все в пластичных, живописующих образах. От священных гимнов Вед веет истинным, неподдельным духом поэзии; заговоры наши также исполнены мастерскими описаниями природы, в них замечается метр и подчас народная рифма: то же должно сказать и о других произведениях народной фантазии, доселе живущих в устах поселян. Издревле поэзия признавалась за некое священнодействие; поэты были провозвестниками божественной воли, людьми вещими, одаренными высшею мудростию, чародеями и жрецами - vates. Вдохновение ниспосылалось богами ; они поили своих избранников сладким напитком знания и гармонии, внушали им обаятельные песни, и обращение Гомера к музе далеко не было риторическою фразою - вроде тех, которыми скрашивались тяжелые оды прошлого столетия, а напротив, вызвано искренним, сердечным верованием. Северные саги предлагают яркие свидетельства о той высокой чести, какая воздавалась некогда скальдам. В старинной чешской песне Славой говорит брату.
Ai ty Zaboin, pieies srdce k srdcu.
Piewee dobra miluiu bozi:
Piei, tobie ot nich dano...
(О Забой! Ты поешь от сердца к сердцу. Доброго певца милуют боги; пой, тебе от них дано).
Поэтические выражения, вызванные однажды благоговейным чувством, невольно повторялись потом во всех подобных случаях, так как мысль высказывалась ими в такой меткой, картинной и общедоступной форме, что не требовалось ни переделок, ни пояснений; мало-помалу выражения эти становились как бы техническими и получали постоянный, неизменяемый личным произволом характер. Но как вещее слово поэтов (=язык богов), по мнению древнего народа, заключало в себе сверхъестественные чародейные свойства, то молитва =мантра  еще в эпоху Вед переходит в заклятие или заговор, т.е. в такое могучее, исполненное неотразимой силы воззвание, которому сами боги не в состоянии воспротивиться и отказать. Вместе с этим рождается убеждение, что заклятие своими заповедными верно произнесенными формулами может творить то же, что творят небесные владыки: в Ведах gayatri (олицетворение молитвы) заступает место Индры и подобно ему поражает демонов и похищает сому. С течением времени священные гимны мало-помалу теряют первоначальные черты мантры и не столько прославляют и молят богов, сколько требуют от них (= заклинают) исполнить желанное человеку. Вещие жены и знахари позднейшей эпохи, утратив непосредственную связь с языческой стариною, всю сущность дела полагают в могуществе чародейного слова и сопутствующих ему обрядов.
В наших заклятиях (= заговорах), несмотря на искажения, каким они должны были подвергаться в течение столь долгих веков, еще теперь можно различить те любопытные черты, которые свидетельствуют, что первоначально это были молитвы, обращенные к стихийным божествам. Древнейшая обстановка, сопровождавшая некогда молитвенное возношение, отчасти и до сих пор считается необходимым условием силы заговора, отчасти оставленная - из обряда перешла в формулу. Некоторые заговоры, прежде самого заклинания или мольбы, предлагают описание тех обрядовых подробностей, с какими в древности надо было приступать к этому священному делу: вставала я, раба божия, в красную утреннюю зорю (или: раным-рано, светлым-светло), умывалась ключевой водою (или: утренней росою), утиралась белым платом, пошла из дверей в двери, из ворот в вороты - в чистое поле. В чистом поле охорошилась, на все четыре стороны поклонилась...- Или: встану я, раб божий, благословись, пойду перекрестясь из избы дверьми, из двора воротами, выйду я в чистое поле, стану на восток лицем, на запад хребтом. - По этим указаниям, надо было вставать рано, на утренней зоре, выходить в открытое поле, глядючи на восток красного солнышка, умываться росою или свежей ключевой водою = символом небесного дождя, дарующего обилие и счастие, и кланяться на четыре стороны. Кланяться, бить челом - было древнейшею формою, в которой человек выражал свою покорность перед богами, благоговейное поклонение им; обращение к востоку - туда, где восходит верховное божество света - ясное солнце, прогоняющее нечистую силу мрака и оживляющее пробужденную природу, исстари было соблюдаемо при молитвенных возношениях у всех народов; обычай требует строить храмы на восток. Владимир Мономах в поучении своем говорит детям: да не застанет вас солнце на постели; тако бо отец мой деяшеть блаженый и вси добрии мужи свершении: заутреннюю отдавше Богови хвалу, и потом солнцю всходящю, и узревше солнце, и прославити Бога с радостью, и рече: просвети очи мои, Христе Боже, и дал ми еси свет твой красный! - Герои народного эпоса молятся на восток:
Он молодец ото сна подымается,
Утренней росой умывается,
Белым полотном утирается,
На восток он Богу молится
Поморцы, по словам г. Верещагина, до сих пор обращаются с своею молитвою к востоку; но не только они, так же поступают простолюдины и в других местностях России. У чехов в некоторых случаях от лиц, дававших присягу, требовалось, чтобы они становились лицом на восток - против утреннего солнца. По русскому поверью, испорченные и больные могут ожидать помощи - не иначе как с той стороны, откуда восходит красное солнышко: там сокрьгга сила могучая, которая может противостать всякой порче. Поэтому думают, что заговор действует целебно только тогда, когда произносится натощак, т.е. ранним утром. Кроме восходящего солнца, древнеязыческие мольбы были воссылаемы и к ночным светилам - луне и звездам, и, разумеется, по времени совершения они совпадали с появлением этих светил на небе. Увидя в первый раз молодой месяц, поселяне крестятся и говорят: молодой месяц! дай тебе Господи круты рога, а мне добро здоровье - или: батюшка светел месяц! золоты рога тебе на стоянье, а мне на здоровье, - т.е. да прибывает мое здоровье так же, как будет прибывать, увеличиваться молодой месяц. Самый закат солнца вызывал человека к торжественному заявлению возбужденных в нем чувств; он молил потухающее светило не покидать его навсегда, прогнать демона ночи, даровать наутро новый благодатный день: с такою наивною детскою мольбою, засвидетельствованною гимнами Вед, он, конечно, должен был обращаться к западу - туда, где садилось солнце. Молитвы, следоват., возглашались и при вечерней зоре и ночью при восходе месяца и возжении блестящих звезд, причем, следуя старинному обряду, умывались вечерней росою; тем не менее преимущественно они совершались поутру и на восток, ибо с этим временем и с этою стороною соединялась мысль о воскресающем царе вселенной, о возрождающейся жизни и вместе с тем о благих дарах, ниспосылаемых богами смертным. Заговоры произносились громким, зычным голосом , и доселе большая часть их состоит из молитвенных обращений к небу, светилам, зоре, грому, ветрам и другим стихийным божествам. Славянин призывал Сварога, его детей и внуков: ты, Небо, слышишь! ты, Небо, видишь!..Звезды вы ясныя! сойдите в чашу брачную, а в моей чаше вода из загорного студенца; Месяц ты красный! сойди в мою клеть...Солнышко ты привольное! взойди на мой двор (т.е. пошлите на мой дом и двор счастие, освятите своим светом брачную чашу)...Звезды, уймите раба божьего (имярек) от вина (от запоя); Месяц, отврати раба от вина; Солнышко, усмири раба от вина! - Праведное ты, красное Солнце! спекай у врагов моих, у супостатов, у сопротивников, у властей-воевод и приказных мужей, и у всего народа божьего уста и сердца, злые дела и злые помыслы, чтоб не возносились, не промолвили, не проглаголали лиха сопротив меня. (Новгор. губ.) - Гой еси. Солнце жаркое! не пали и не пожигай ты овощь и хлеб мой, а жги и пали куколь и полынь-траву. - Гой еси ты, Зоря Утренняя, и ты. Зоря Вечерняя! пади ты на мою рожь, чтоб она росла - как лес высока, как дуб толста. - Матушка Зоря Вечерняя, Утренняя, Полуночная! как вы тихо потухаете-поблекаете, так бы и болезни и скорби в рабе божием (имя) потухли и поблекли - денные, ночные и полуночные. - Месяц, ты Месяц - серебряные рожки, златые твои ножки! сойди ты, Месяц, сними мою зубную скорбь, унеси боль под облака. Моя скорбь ни мала, ни тяжка, а твоя сила могуча; мне скорби не перенесть, а твоей силе пе-енесть. - Молодик-Молодик! (молодой месяц) в тебе роги золотии; твоим рогам не стоять, моим зубам не болеть. - Молодик-гвоздик! тоби роги краски, мени очи ясни; тоби крути роги, мени чорни брови. - Глядя на серп луны, девицы вертятся на пятке правой ноги и причитывают: млад Месяц! увивай около меня женихов, как я увиваюсь около тебя. - Мать ты моя, Вечерняя Звезда! жалуюсь я тебе на двенадцать девиц - на Иродовых дочерей (=на лихорадки).- На море на окиане, на острове на Буяне (=в туче-острове, плавающем по небесному морю) живут три брата, три Ветра: один северный, другой восточный, третий западный. Навейте, нанесите вы, Ветры, печаль-сухоту рабе божией (имя), чтобы она без меня дня не дневала, часа не часовала. - Другие воззвания к вихрям, грому, дождю, водам и огню очага указаны в разных местах настоящего труда, а потому и не приводим их здесь. Поэтические обращения Ярославны к солнцу, ветрам и Днепру представляют прекрасный пример старинного заклятия. Прибегая к обожествленным светилам и стихиям, испрашивая у них даров счастия и защиты от всяких бед, древний человек отдавал себя под их священный покров, что выражается в заговорах следующими формулами: пойду я в чистое поле - под красное солнце, под светел месяц, под частые звезды, под полетные облака; стану я раб божий в чистом поле на ровное место, что на престол Господа моего, облаками облачуся, небесами покроюся, на главу свою кладу красное солнце, подпояшусь светлыми зорями, обтычуся частыми звездами, что вострыми стрелами - от всякого злого недуга -  или: умываюсь росою, утираюсь (т.е. осушусь) солнцем, облекаюсь облаками, опоясываюсь чистыми звездами. - Сила заговора основывается иногда на выражении, что заявляемое человеком желание исходит не от него лично, а от признанных им богов; так в заклятии, произносимом с целию, чтобы пчелиный рой не разлетался из назначенного ему улья, говорится: беру я пчелу, сажаю в улей. Не я тебя сажаю, сажают тебя белые звезды, рогоногий месяц, красное солнышко, сажают тебя и укорачивают (укрощают). - В эпоху христианскую эти древнейшие воззвания к стихийным божествам подновляются подставкою имен Спасителя, Богородицы, апостолов и разных угодников; в народные заговоры проникает примесь воззрений, принадлежащих новому вероучению, и сливается воедино с языческими представлениями о могучих силах природы: Христос - праведное солнце - отождествляется с божеством дневного света, Пречистая Дева - с красною Зорею, Илья-пророк, Николай-угодник и Георгий-победоносец заступают место Перуна; те или другие святые, получившие в свое заведование различные промыслы и хозяйственные заботы, призываются в заговорах, смотря по тому, с какою именно целью творится заклятие. Как ни странны, как ни дики кажутся подобные смешения, как ни много искаже-но и затемнено ими старинных преданий, они важны тем, что ярко свидетельствуют за древнерелигиозный характер народных заговоров. Многие заговоры до такой степени были подновлены, что вошли в состав требников (сербских и русских) XV-XVII столетий под именем молитв. Знахари нередко соединяют произнесение заговоров с христианскими молитвами; в Полтавской губ., наприм., произнеся заклятие против укушения змеи: заклинаю вас, гадюки, именем Господа нашего Иисуса Христа и св. Георгия и всеми небесными силами и проч., - они тотчас же читают общеупотребительные молитвы.
Когда древние молебные воззвания перешли в заклятия, чародейная сила их была признана именно за тем поэтическим словом, за теми пластическими выражениями, которые исстари почитались за внушение самих богов, за их священное откровение вещим избранникам: прорицателям и поэтам. Заговоры обыкновенно заканчиваются этими формулами: слово мое крепко! - слово мое не прейдет вовек! - будьте мои слова крепки и лепки, тверже камня, лепче клею и серы, сольчей соли, вострей меча-самосека, крепче булата; что задумано, то исполнится! - сие слово есть утверждение и укрепление, им же утверждается и укрепляется и замыкается...и ничем - ни воздухом, ни бурею, ни водою дело сие не отмыкается. - Старинная метафора уподобила губы и зубы замку, а язык ключу на том основании, что тайная мысль человека до тех пор сокрыта, заперта, пока не будет высказана языком; язык, следовательно, - ключ, отпирающий тайник души человеческой. По народной пословице: губы да зубы - два запора. - Метафора эта нашла для себя знаменательное применение в заговорах; чтобы указать на крепость, нерушимость их заповедного слова, употребляются следующие выражения: голова моя - коробея, а язык- замок. - Тем моим словам губы да зубы - замок, язык мой - ключ; и брошу я ключ в море, останься замок в роте - или: мои уста - замок, мой язык - ключ: ключом замкну, ключом запру, замок в море спущу, а ключ на небеса заброшу. - Замыкаю свои словеса замками, бросаю ключи под бел-горюч камень алатырь; а как у замков смычи крепки, так мои словеса метки. - Ключ моим словам в небесной высоте, а замок в морской глубине - на рыбе-ките, и никому эту кит-рыбу не добыть и замок не отпереть окроме меня; а кто эту рыбу добудет и замок мой отопрет, да будет яко древо, палимое молнией . - Замкну аз раб божий за тридевять замков, выну из тридевять замков тридевять ключей, кину те ключи в чистое море-окиан; и выйдет из того моря щука златоперая, чешуя медная, и проглотит тридевять моих ключей, и сойдет в глубину морскую. И никому той щуки не поймать, и тридевять ключей не сыскать, и замков не отпирывать, и меня раба божьего не испорчивать. (Новгор. губ.)  Эти выражения дают заклятию - силу великую; преодолеть ее, уничтожить заклятие так же трудно и невозможно, как отпереть замок, ключ от которого закинут в море, или отпереть замок, заброшенный в океан, ключом, закинутым в небеса: ключ в небе, замок в море! - Если мы прибавим, что та же метафора ключа употреблялась для означения молнии, отпирающей облачные скалы (=камень-алатырь), что ходячие по небу тучи уподоблялись рыбам, плавающим в воздушном океан-море (см. гл. XVI); то поймем всю мистическую важность указанных изречений. Как язык есть ключ к тайнам души, так молния = огненный язык бога-громовника есть ключ, с помощию которого отмыкаются уста Перуновы и раздается его громовое слово. Таким образом, на освящение и утверждение заклятия призывался громовник; скрепленный его небесным ключом, заговор получал неодолимую твердость: мой заговор крепок, как камень-алатырь! - кто камень-алатырь изгложет, тот мой заговор превозможет! - или - тем моим словам небо - ключ, земля - замок отныне и до веку! - , т.е. одна только божественная сила, которая может изгрызть облачную скалу и которая весною отпирает недра земли, замкнутые зимним холодом, - сила неба с его весенними грозами в состоянии превозмочь заговор.
Могущество заговорного слова безгранично: оно может управлять стихиями, вызывать громы, бурю, дожди, град и задерживать их, творить урожаи и бесплодие, умножать богатство, плодить стада и истреблять их чумною заразою, даровать человеку счастие, здоровье, успех в промыслах и подвергать его бедствиям, прогонять от хворого болезни и насылать их на здорового, зажигать в сердце девицы и юноши любовь или охлаждать пыл взаимной страсти, пробуждать в судьях и начальниках чувства милосердия, кротости или ожесточения и злобы, давать оружию меткость и делать воина неуязвимым ни пулями, ни стрелами, ни мечом, заживлять раны, останавливать кровь, превращать людей в животных, деревья и камни, короче сказать: слово это может творить чудеса, подчиняя воле заклинателя благотворные и зловредные влияния всей обожествленной природы. С некоторыми апокрифическими молитвами народ соединяет такую же чародейную силу, таков, наприм., Сон Богородицы, о котором старинные грамотники утверждали, что тот, кто его читает или при себе носит, будет жить во всяком благополучии, телесном здравии, изобилии, мире и тишине, в судах и у начальства будет в милости и заступлении, в пути - безопасен от злых людей, в лесу - от зверя и гадов, на воде - от потопления, в бою - от оружия; по словам народного стиха:
Кто эту молитву знает,
Трижды в день читает,
Спасен бывает:
От воды и от потопу,
От огня - от пламя,
От лихого человека,
От напрасной смерти
То же могущество приписывает Эдда песням Одина : я знаю,- говорит он, - песню, которая помогает в битвах, ссорах и во всех заботах; знаю и другую, которая необходима для всех, как целебное лекарство от болезней; знаю я третью песню, которая налагает оковы на моих врагов, притупляет острие их оружия и делает меня недоступным ранам; знаю четвертую: если бы враг меня одолел и наложил узы на мои члены, то как скоро раздастся моя песня - я свободен, с ног спадают цепи, с рук - колодки; знаю пятую песню: летит стрела, направленная на рать, и как бы скоро она ни летела - я могу ее остановить в один миг, - и так далее. Руны и чародейные песни, по германским преданиям, всесильны: они могут и умертвить и охранить от смерти и даже воскресить, делать больными и здоровыми, заживлять раны, останавливать кровь, наводить сон, гасить пламя пожара, смирять ветры и взволнованное море, насылать бури, дождь и град, разрывать цепи, ломать запоры и скреплять наложенные узы, разверзать и вновь запирать горы, доставать из недр земных сокровища, делать оружие крепким и слабым, наводить и изгонять злых духов, связывать уста зверей, руки и ноги воров, вызывать из могил мертвых, вправлять вывихи : все это не более как метафорические выражения, издревле служившие для обозначения небесных явлений, но впоследствии понятые буквально и примененные к обыкновенному быту человека. Как вой зимних вьюг мертвит и усыпляет природу и как оживляют = пробуждают ее звуки весенней грозы, так ту же силу получила и человеческая песня; как шумная гроза проливает кровь = дождь и как вихри, рассеивая облака, останавливают дождевые потоки, так и вещее слово может то растравлять раны, то заживлять их и останавливать текущую кровь; потушить пожар - значит: погасить пламя грозы в дождевых ливнях; разорвать цепи и отворить крепкие запоры = разбить те оковы, которые налагает суровое дыхание зимы на тучи, воды и землю; отпирать горы и добывать клады = отпирать облачные скалы ключом-молнией и выводить из-за них золотое сокровище солнечных лучей; вызывать мертвецов = пробуждать грозовых духов, спящих во время зимы мертвым сном в гробах-тучах. Представление туч - демонами, дождевых облаков - дойными коровами и другими животными, молний - оружием, грозы - битвою и любовным союзом, дождя - всеоживляющею водою породило убеждение, что вещее слово может распоряжаться нечистою силою, умножать стада, управлять битвами, возбуждать любовь или ненависть, исцелять от болезней и насылать недуги = поветрие. Уподобление, аналогия играют поэтому в заговорах самую широкую роль; в наиболее загадочных и наиболее богатых мифическими чертами заговорах проводится параллель между небесными явлениями природы и теми нуждами заклинателя, которые заставляют его прибегать к вещему слову: как потухает кровавая зоря на небе, так да остановится льющаяся из раны кровь; как не могут устоять демоны против громовых стрел и палицы Перуна, так да бежит неприятель от оружия ратника, и т.д. В разных главах нашего сочинения мы объяснили многие из таких заговоров. Хотя в настоящее время параллель эта не везде осязательна и иные заклятия, по-видимому, не имеют никакого отношения к стихийным божествам; но это, во-первых, потому, что мы утратили понимание старинного метафорического языка и за общепринятым значением слов не сознаем их переносного смысла, а во-вторых, потому, что самые заговоры донеслись до нас значительно искаженными и нередко в жалких, искалеченных обломках. От зубной боли, например, читают следующий заговор: ты, Мисяцю молодых! пытай ты мертвых и живых: у мертвого зубы не болять? - У мертвого зубы николы не болять, косты задубилы, зубы занимилы...Даруй, Господы, щоб у мене раба божого зубы занимилы, николы не болилы. - Другое средство лечить зубы состоит в том, что больной должен кусать церковную паперть с троекратным произнесением заклятия: как камень сей крепок, так закаменей и мои зубы - крепче камня! - Желание заклинателя понятно: он требует, чтобы занемели его зубы, чтобы замерла в них боль и были бы они крепки и нечувствительны, как камень; но сила заговорного слова в первом случае скрепляется обращением к Месяцу, который, как светило ночи, признавался за божество, озаряющее мир загробный (ночь и смерть - понятия, постоянно отождествляемые), а во втором - обращением к камню, как символу Перунова молота, т.е. молнии, которая сверх того уподоблялась и крепкому, ничем не сокрушимому зубу.
Для того, чтобы заклятие достигало своей цели, признавалось необходимым точное, верное знание его вещих формул; как скоро формулы эти позабыты или извращены, заклятие не в силах помочь ни смертным, ни богам. В битве Тора с великаном Грунгниром, по рассказу Младшей Эдды, камень, брошенный этим последним, вонзается в голову бога. На помощь ему призывается вещая Гроа; она готова петь чародейные песни на исцеление Тора, но требует, чтобы он возвратил ей прежде мужа, смелого Орвандилля, из царства великанов; Тор исполняет условие, но Гроа так обрадовалась возврату своего мужа, что перезабыла вещие слова, и осколок камня остался навсегда в голове громовника. В Калевале повествуется, что Вейнемейнен, делая ладью (корабль = туча, см. гл. XI), ранил себя в ногу и кровь (= дождь) побежала рекою; он начинает заговаривать кровь, но, на беду, не мог припомнить тех крепких слов, которые словно ключом запирают глубокие раны, и затопляет своею кровью всю страну; наконец, после долгих поисков, он находит старого колдуна, который и помогает ему своим пением.
Итак, по глубокому убеждению первобытных племен, слово человеческое обладало чародейною силою: на этой основе возросло верование, доселе живущее у всех индоев-ропейских народов, что слово благословения, доброго пожелания и приветствий (здравиц, т.е. пожеланий здоровья при встрече и на пиру при заздравных кубках) призывает на того, кому оно высказывается, счастие, довольство, крепость тела и успех в делах; наоборот, слово проклятия или злого пожелания влечет за собою гибель, болезни и разные беды. Песня, пропетая при святочном гадании и предвещающая добро или зло, непременно исполнится: сбудется - не минуется! - Благословение есть доброе, благое-слово (benedictio) - точно так же, как проклятие (maledictio) - злое, недоброе слово; даже похвала, если она высказана неискренно, с дурным чувством зависти, тайной злобы и худого желания, может изурочить человека, почему матери, слыша похвалы своим детям от посторонних, обыкновенно сплевывают для отвращения порчи. В старонемецком языке wunsch (желание) равносильно волшебству. По ирландскому поверью, выговоренное проклятие семь лет носится в воздухе и в каждое мгновение может пасть на того, против кого было вымолвлено. У албанцев вера в могущество высказанного желания выразилась в живом олицетворении: мифическое существо Ора странствует по земле, прислушиваясь к мольбам и проклятиям людей, и тотчас же их исполняет, как скоро они дойдут до ее слуха; потому нищие, получив милостыню и высказывая за то своему благотворителю добрые пожелания, заканчивают их так: да пройдет здесь Ора и да исполнит все это! - У нас верили в старину, что бывают счастливые и несчастные часы, и доселе существует поговорка: в добрый час сказать, в худой помолчать; рассказывая о каком-нибудь несчастии или упоминая о нечистом духе, простолюдины спешат прибавить: не тут (не при нас) будь сказано! - Таким образом, верование в могущество слова сливается с верою в Судьбу, которая определяет людские доли, смотря по тому, в какой кто час на свет народился: в счастливый или бесталанный (см. гл. XXV). И на Руси, и у других славян уцелело много старинных клятв, любопытных по своему эпическому складу и указаниям на древние мифические представления; все они состоят в призывании на недруга карающей руки божества, тяжелых болезней и всевозможных бедствий: о, чтоб тебя язвило! (пятнало, или стреляло) - благое тебя побери! (благой - безумный; смысл тот: чтобы ты с ума сошел!) - колом тебя в землю! (намек на осиновый кол, которым прибивают умерших колдунов и ведьм). - Богдай тебя - провались ты, сгибни! - няхай на цябе все поветрие! - и др. Из славянских племен всех богаче и здравицами и клятвами сербы, как в этом легко убедиться из сборника В. Караджича. В одной сербской песне о Марке Кралевиче рассказывается, как однажды красная девица туркиня вытащила из воды раненого юношу и позвала брата на помощь, а брат, позарившись на чудесную саблю, убил несчастного витязя и завладел его одеждой и оружием. Возмущенная таким черным делом, девица произносит на брата проклятие:
За што, брате, да од Бога найеш!
За што згуби мога побратима?
На што си се, болан, преварио?
А на jeдну сабл(ь)у оковану!
Еда Бог да - одсjекла ти главу!
И проклятие исполняется буквально; Марко Кралевич встречает турка, любуется саблею, спрашивает, как и откуда он добыл ее? и, выслушав рассказ, тою же саблею отсекает ему голову. Особенно спасительно родительское благословение и особенно страшна родительская клятва, по самой важности отцовской и материнской власти, которая так слепо и непритворно уважалась в патриархальном быту. В казацких песнях с твердостью неоспоримой истины высказано:
Як не будем отцю и матери правды казати,
То буде нас отцевська и материньска молитва карати!
Этой каре приписывают казаки и бурю на море и неудачную битву с турками, припоминая, что при отъезде своем из дому они не взяли опрощенья ни с отцом, ни с матерью, и, следовательно, не получили их напутственного благословения. В малорусских песнях не раз жалуется девица на свое горькое житье, которое выпало ей на долю, потому что недобрая мать кляла ее в детстве :
Десь ты мене, маты, в барвинку купала,
Купаючи проклынала, щоб доли не мала?
- Проклынала, доню, тогди твою долю:
На гору йшла, тебе несла, ще-й воды набрала.
- Було б тоби, маты, водыци не браты,
И моей счастя-доли да-й не проклинаты!
- Ще я тогди, доню, долю проклынала,
Як у степу пры дорози пшенычсньку жала,
Пшеныченьку жала, снопа заробляла,
А ты мини, моя доню, спаты не давала.
- Було б тоби, маты, пшеныци не жаты,
И моей счастя-доли дай не проклынаты! -
Ище тогди, доню, долю проклынала:
Мала ничка-Петривочка, я всю ничь не спала,
Всю ничку не спала, тебе колыхала...
- Було б тоби, маты, та-й не колыхаты,
И моей счастя-доли да-й не проклынаты!
Злое, неосторожно сказанное в сердцах слово, хотя бы без всякого желания, чтоб оно сбылося, по народному поверью, никогда не остается без худых последствий. - Чтобы тебя буйным ветром унесло! - говорит в сказке красная девица, не добудившись своего милого, - и в ту же минуту подхватило его вихрем и унесло далеко-далеко в безвестные страны. Если отец или мать скажет своему детищу, особенно в недобрый час, нехорошее слово: черт бы тебя брал!..изыми тя!..унеси тя! - быть ребенку между заклятыми, т.е. попасть в число тех, которые унесены нечистою силою. В народе нашем ходит множество рассказов о том, как пропадали таким образом отверженные дети.
На могущество слова опиралась и древняя, языческая присяга (в старинных памятниках рота и клятва), потому что она состояла в торжественном призывании на свою голову различных казней (божьей кары) - в случае, если произносимый человеком обет будет нарушен или если даваемое им показание - ложно. Договор Игоря с греками был скреплен этими словами: да не имуть (нарушители мира) помощи от Бога, ни от Перуна, да не ущитяться щиты своими и да посечени будуть мечи своими, от стрел и от иного оружия своего, да будуть раби в весь век в будущий. - В договоре Святослава это выражено так: да имеем клятву от Бога...и да будем колоти (= золоти) яко золото, и своим оружьем исечени будем. - Доселе обращающиеся в народе божбы и клятвы указывают на то же: душа вон! - Лопни мои глаза (ослепнуть мне!), коли говорю неправду! - Сейчас сквозь землю провалиться!- С места не сойдти!- Убей меня Бог! (серб. да ме Бог убще! - Бий сила божа! - польск. niech mie Pan Bog zabije!) и проч.
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_823.htm