|
 Посвящается Т... Первое
Дочь князя Солнца. Мамонько! Уж коровушки ревмя ревут,
водиченьки просят, сердечные. Уж ты дозволь мне, родная,
уж ты позволь, родимая, сбегаю я за водицей к колодцу,
напиться им принесу, сердечушкам-голубушкам моим.
Не велика беда, если княжеской дочке раз сбегать до
колодца, за водой идучи, не перестану я быть дочерью
Солнца, славного князя Солнца. И плечи мои не перестанут
быть нежными и белыми от коромысла. А со двора все
ушли слуги, нерадивые, кто куда
Боярыня. Сходи, родная, сходи, болезная. И что это
на тебя причуда какая нашла? О коровушкам заботу лелеешь!
То, бывало, жемчуга в воду-реченьку шутя кидаешь,
- а стоят коровушек они, - или оксамиты палишь на
игрищах у костров - а стоят жемчугов они, а то о коровушках
заботу лелеешь. Иди, доня, пойди, напой их! Только
зачем это кику надела с жемчужной цкой? Еще утащит
тебя в реку из-за нее водяной, и достанешься ты не
морскому негуту, а своей родной нечисти. Или боднет
тебя буренушка, а и страшная же она!
Молва, дочь князя Солнца. О, мамо, мамо! Буду идти
мимо Спячих, и не хорошо, если увидят меня простоволосой.
Лучше жемчужную кику иметь, идя и по воду для коровушек
Мать Молвы. Иди, иди, незлавушка, иди, иди, красавица!
(Целует ее, склоненную, с распущенными волосами, в
лоб. Княжна, раскрасневшись, с лицом радостным и отчаянным,
уходит). Только почему это я коровьего мыка не слышу?
Или на старости глуха стала? (Перебирает в ларце вещи)
Вбегает старуха, всплескивая руками
Старуха. О, мать-княгинюшка! Да послушай же ты, что
содеялось! Да послушай же ты, какая напасть навеялась!
Не сокол на серых утиц, не злой ястреб на голубиц,
на голубиц невинных, голубиц ненаглядных, голубиц
милых - Девий бог, как снег на голову. Девий бог,
он явился, Девий бог.
Боярыня (в ужасе). Девий бог! Девий бог!
Старуха. Явился незванный, негаданный. Явился ворог
злой, недруг, соколий глаз. С ума нас свести, дур
наших взбесить. О, сколько же бед будет! Иные будут,
шатаясь, ходить, делая, широкими и безумными от счастья
глаза и твердя тихо - он, он -. Другие, лапушка моя,
по-разному не взвидят света.
Княгиня. Ах ты, напасть какая! Ах ты, туча на счастье
наше. На счастье наше золотое, никем не поруганное,
никем не охаянное, не позоренное. Уж я ли не наказывала
Белыне: чуть проведаешь, что лихо девичье в городе,
- ворота на замок, на замок - резные, а ключ либо
в воду, либо мне. Да собак позлее пусти по двору,
чтобы никто весточки не мог передать, той ли записочки
мелкочетчатой. То-то коровушкам пить захотелось! То-то
в жемчугах идти нужда стала. И девки разбежались все.
О лукавая же, ненаглядная моя! И истрепала бы ее ненаглядные
косы, если бы не любила пуще отца-матери, пуще остатка
дней, ее, золотую, и золотую до пят косу. И лишь равно-мил
синечерный кудрями Сновид. Но он на далеком студеном
море славит русское имя
Входят другие женщины, всплескивая руками
Я поведу вас на вершины гор, и на хребет моря, и в
ущелья подземного царства. Я буду будить вас на утренней
заре и, баюкая, усыплять на вечерней. Морская волна
не сумеет более точно отразить, звезды, чем я ваши
желающие души
Присутствующие. Уже умолк главный жрец, уже прозвучали
закрывшие лицо руками, а жрецы все еще продолжают
свой страшный бег мимо лобзающего кумира, и вот уже
последний из них низвергся, скатываясь, с красными
глазами, белой бородой, по ступеням храма. И все тихо.
Од(ин) стоит с завернутой в плащ головой или же с
заслоненными от ужаса глазами, другой, с дерзко протянутой
рукой, устремляется к кумиру, и тот падает, шатаясь,
в бездну, и бородатый еврей с мешком змей, растерявшись,
остается на месте. Но легким движением кто-то отсекает
ему голову, и она лежит, шевеля веками, среди расползающихся
с шипом змей.
А между тем подымаются снизу цари и воины.
А жрец смотрит глазами безумными и печальными и тихо
идет, потупя бороду, к пришельцу.
Тот смотрит загадочно-открыто, и жрец наклоняется
к нему шептать тайну и вдруг, расхохотавшись, касается
его уст своими. Но тот смеется. Жрец падает, откидываясь
назад, на руки прислужников и умирает. Но нет, этого
еще нет. Это еще только наше воображение. Еще только
отошел от кумира жрец и идет мимо стоящих неподвижно
девушек с плащами на голове. К спокойно стоящему Девьему-богу
идет он. И что будет? Дальше что? Несет он с потупленными
глазами смерть, и бледный и смеющийся будет, сражаясь,
падать, встретив лобзание, или бежать. Но бежать он
мог бы и раньше. Но у него нет оружия!
Да, мы видим, твоя близка казнь, и правит гончих твоя
спутница! Медленно движется жрец, задерживаемый какой-то
силой.
Но уже приходят цари, и уже бегут убийцы.
И куда бежать, когда спереди старец приближается с
чумными устами, сзади напряженно дрожащие луки и прильнувшие
к ним головы злых людей? Так закрыть голову плащом
осталось ему.
Но что это? Падает на землю жрец, несший смерть, и
невредим отрок и стоит, не шевелясь.
Нарочно ли переменили цели стрелки, или это вина невидимой
власти, изменившей верные луки?
Не знаем, бедные, но отрок стоит невредим, и уже цари
приходят прикрыть его щитами.
И кто-то, не будучи в состоянии вынести происходящего,
бросился в пропасть.
Цари. Свершилось. Обреченными выполнен заданный им
урок, живые же смотрят на них и поучаются. Вы же,
безумные юноши, сложите мечи и копья. Не вам дано
право карать и миловать. Тот же, на кого направлена
ваша молодая ярость, пусть уйдет отсюда в изгнание.
Волны, которые бьются о подножие этой горы, донесут
его до теплого моря, где в скитаньях с своими спутницами
он найдет конец светлый и чудесный, какой возвещен
ему в древних сказках. Спросите его, открывающие свои
головы от плащей и рук, принимает ли он наш суд?
Девий бог (подымая голову). Да.
Цари. Тогда спускайтесь к волнам, на которых качаются
челны со всем нужным для вас.
Девий бог и латницы спускаются.
Цари остаются и смотрят на них
Звездный язык и тяготение к нему
как крайние степени обобщения наступил для меня через
38 = 18 лет после вещей Девьяго Бога, где
тяготение к цельному живущему как растение языку
В. Хлебников. Из Досок судьбы. Лист VI
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_151.htm
В Девьем боге - я хотел взять славянское чистое начало
в его золотой липовости и нитями, протянутыми от Волги
в Грецию. Пользовался славянскими полабскими словами
(Леуна)
Если определять землями, то в Ка - серебряный звук,
в Девьем боге - золотой звук, в Детях Выдры - железно-медный.
Азийский голос Детей Выдры, Славянский - Девьего бога,
и Африканский - Ка
Ка - писал около недели, Дети Выдры - больше года,
Девий бог - без малейшей поправки в течение 12 часов
письма, с утра до вечера. Курил и пил крепкий чай.
Лихорадочно писал. Привожу эти справки, чтобы показать,
как разнообразны условия творчества
В. Хлебников. Свояси. Весна 1919
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_184.htm
Девий бог, где населил светлыми тенями прошлое России
В. Хлебников. Автобиографическая заметка. 1914
В изданиях Казанского Общества Естествоиспытателей
есть статья за 1905 год о кукушке Cuculus minorus
В. Хлебников. Автобиографическая заметка. 1920
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_98.htm
переселение в души предков на одиннадцать веков назад
Я и Россия
Россия тысячам тысяч свободу дала.
Милое дело! Долго будут помнить про это.
А я снял рубаху,
И каждый зеркальный небоскреб моего волоса,
Каждая скважина
Города тела
Вывесила ковры и кумачовые ткани.
Гражданки и граждане
Меня - государства
Тысячеоконных кудрей толпились у окон.
Ольги и Игори,
Не по заказу
Радуясь солнцу, смотрели сквозь кожу.
Пала темница рубашки!
А я просто снял рубашку,
Дал солнце народам Меня!
Голый стоял около моря.
Так я дарил народам свободу,
Толпам загара
1921, 1922
Не чертиком масленичным
Я раздуваю себя
До писка смешного
И рожи плаксивой грудного ребенка.
Нет, я из братского гроба
(И похорон)
Колокол Воли.
Руку свою подымаю
Сказать про опасность.
Далекий и бледный
Мною указан вам путь,
А не большими кострами
Для варки быка
На палубе вашей,
Вам знакомых и близких.
Да, я срывался и падал,
Тучи меня закрывали
И закрывают сейчас.
Но не вы ли падали позже
(И гнали память крушений),
В камнях (невольно) лепили
Тенью земною меня?
За то, что напомнил про звезды
И был сквозняком быта этих голяков,
Не раз вы оставляли меня
И уносили мое платье,
Когда я переплывал проливы песни,
И хохотали, что я гол.
Вы же себя раздевали
Через несколько лет,
Не заметив во мне
Событий вершины,
Пера руки времен
За думой писателя.
Я одиноким врачом
В доме сумасшедших
Пел свои песни-лекарства
1922
Я призываю вас шашкой
Дотронуться до рубашки.
Ее нет.
Шашкой сказать: король гол.
То, что мы сделали пухом дыхания,
Я призываю вас сделать железом
15 февраля 1922
|