Введение


1. Первый фундаментальный вопрос


Традиция мышления Нового времени ставит перед философией на пороге ее работы три актуальных вопроса:

Что мы можем знать?

Что мы должны делать?

На что мы можем надеяться?

Второй из них считается фундаментальным вопросом этики.

Это та форма человеческого вопрошания вообще, которая придает этике характер практической философии; форма вопрошания, претендующая  на нечто большее, чем быть просто познающим схватыванием действительного, и однако желающая меньшего по сравнению с тем, на что ориентируется человеческая страсть и надежда.

Независимо от всякой гарантии достижения своих целей, независимо от знания обусловленного и конкретного, как и от веры в предельно далекое, внешнее, абсолютное, стоит она посередине между суровой действительностью жизни и парящими идеалами созерцательного видения, не будучи сама обращена к действительному как таковому,

и все же близкая к действительности как никакая теория или страсть, всегда начиная в действительном и вопрошая, исходя из его данности, и всегда имея в виду действительность того, что в данном недействительно.

Она вырастает из наближайшего, из хода простой повседневной жизни ничуть не меньше, чем из великих, решающих жизненных вопросов, однажды поставленным перед которыми время от времени оказывается каждый отдельный человек.

Пожалуй, именно эти последние благодаря тяжести выбора "за" или "против", предоставляемого ими лишь однажды - и никогда более, возвышают человека над полубезотчетным пассивным подчинением обстоятельствам до некоторого планирования своей жизни, до перспективы неминуемой, неограниченной ответственности.

В действительности же и в малом дело повсюду обстоит не иначе.

Ибо ситуация, перед которой мы оказываемся поставлены, выглядит как в малом так и великом одинаково:

Она, пожалуй, требует от нас решения и действия, и от этой необходимости принятия решений невозможно уйти, но она не говорит нам, какое решение мы должны принять, что нам делать, какие следствия мы должны испытать и каким надо стремиться.

Перед вопросом "что мы должны делать?" мы встаем непрестанно.

Любая новая ситуация задает нам его вновь, на каждом шагу в жизни мы должны заново отвечать на него, неизбежно и без того, чтобы какая-нибудь сила смогла при этом освободить нас от этого бремени, снять эту необходимость.

И на всякий раз новый вопрос, наши действия, наше действительное поведение является всякий раз новым ответом.

Ибо поступок всегда уже содержит в себе принятое решение.

А там, где мы его не осознавали, там мы все-таки можем увидеть его по нашим действиям, быть может, для того, чтобы в нем раскаяться.

Ибо как раз того, правильный ли выбор мы делаем в упомянутом "за" или "против", - в вопросе, в ситуации не заключено;

никакой необходимости, никакого стороннего управления для этого нет.

Здесь каждый рассчитывает только на себя самого, ибо сталкивается с решением в одиночку и сам по себе.

И после этого, в случае ошибки, на нем единственном лежит ответственность и вина.

А кто может предвидеть результаты своих действий?

Кому  известна вереница следствий, кто способен измерить величину ответственности?

Однажды осуществленный поступок принадлежит действительности, и его невозможно отменить.

То, что в нем было совершенно ошибочно, то упущено безвозвратно, непоправимо в строгом смысле слова.

Ситуация однократна, не повторяется, индивидуально как все действительное.

Но в то же время она имеет место неоспоримо: она вплетена как звено в контекст мировых событий.

То же самое касается и поступка, когда он совершен.

Его эффект расходится все более широкими кругами, его способ бытия - длящееся порождение.

Однажды заплетенный в присутствие, он продолжает жить, не исчезает, даже если волна, им гонимая, многократно дробится, ослабевает, выравнивается в более мощном потоке рутины бытия, - он бессмертен, как и все действительное.

Сколь бы недействительным и беспричинным ни было его происхождение, однажды помещенный в присутствие, он начинает следовать другому закону, закону действительности и действенности.

Этот закон дает ему собственную жизнь, дает ему силу формировать или разрушать жизнь и бытие, силу, в сравнении с которой раскаяние и отчаяние бессильны.

Поступок перерастает своего виновника, клеймит его, вершит над ним безжалостный суд.

Не во всяком человеческом поведении мы можем проследить вереницу следствий.

Но у всякого поведения они есть, и всегда существует возможность того, что они окажутся серьезными - это, как правило, часто бывает там, где мы о них меньше всего думаем.

И то, что в малом справедливо для поведения отдельного человека, в великом относится, соответственно, к поведению общества, поколения, эпохи.

Будущее человеческого рода, возможно, держится на том, что мы сегодня схватываем, понимаем, решаем, делаем.

Грядущее всегда пожинает то, что посеяно в настоящем, как настоящее пожинало посеянное в прошлом.

И в наиболее ярком смысле это справедливо там, где старое себя изжило, и хочет возникнуть новое, неопробованное, где тянется к свету энергия юности, где шевелятся темные, неизведанные силы.

Именно здесь даже скромное участие отдельного человека в начинаниях целого может вдруг понести на себе тяжесть ответственности на века.

Здесь вопрос "что мы должны делать?" становится до наглядности серьезным.

Только актуальный смысл фундаментального вопроса очень легко забыть за громкой злободневностью - как будто и не она вовсе имеет в нем корни и может быть решена исключительно с его помощью.

Однако не то, чтобы философская этика должна была всюду непосредственно вмешиваться.

Ее дело - не актуальная программа, не однобокая солидарность с какой-либо стороной.

Наоборот, именно принципиальное дистанцирование от данного, сегодняшнего, спорного - делает ее свободной и дает ей полномочия чему-либо здесь учить.


2. Демиург в человеке


Этика учит не прямо, что должно происходить здесь и сейчас, при данном положении дел, но, в целом, каковы свойства того, что вообще должно происходить.

Быть может, происходить вообще должно многое и по-разному.

Но не во всякой ситуации имеем возможность происходить все, что вообще должно происходить.

Здесь текущий момент со своими требованиями сохраняет некий зазор внутри того, чему учит этическое сознание.

Этика создает некое всеобщее основание, исходя из которого актуальное рассматривается обьективно, как с высоты птичьего полета.

Задачи индивидуума и задачи эпохи имеют перед ней в равной степени частный характер.

В отношении и того и другого она сохраняет равную дистанцию, и для того и для другого она означает возвышение над данным случаем, освобождение от внешних влияний, внушений, искажений, фанатизма.

Этика действует здесь точно так же, как и всякая философия:

Она учит не готовым суждениям, но "вынесению суждений" как таковому.

Именно в этом смысле она понимает вопрос "что мы должны делать?".

Она определяет, описывает, подвергает дефиниции не собственно "что" упомянутого долженствования; но, пожалуй, дает критерии, по которым оно может быть познано.

В этом внутренняя причина того, почему она стоит выше всякого спора отдельных направлений, интересов и сторон.

Ее перспективы относятся к перспективам частной и публичной повседневности, как перспективы астрономии - к земному видению вещей.

Однако точки зрения именно тех отдельных направлений находят свое оправдание исключительно в ней.

Указанная дистанция - это не отделение и не отрыв, не упущение случая, но именно только перспектива, обзор, общий план и - в идее - тенденция к единству, целостности, завершенности.

Характер "практической философии" утрачивает здесь все навязчивое.
 
Она не вмешивается в жизненные конфликты, не дает никаких инструкций, к ним относящихся, это не кодекс заповедей и запретов наподобие права.

Она прямо обращается к творческому началу в человеке, в каждом новом случае дает заново увидеть, как бы угадать, что должно происходить здесь и сейчас.

Философская этика - не казуистика и никогда не сможет ею стать: тем самым она убила бы в человеке именно то, что она призвана пробуждать и воспитывать:

творческое, спонтанное, живой внутренний контакт человека с тем, что должно быть, с ценным в себе.

Это не отказ от высокой задачи "практического".

Быть практической она может, лишь выращивая, пестуя и лелея практическое начало в человеке - то есть активное и плодородное в нем.

Не опека над человеком и не подгонка его под схему есть ее цель, но возвышение его до полной зрелости и способности за себя отвечать.

Лишь становясь совершеннолетним, человек поистине становится человеком.
Но обьявить его совершеннолетним может только этическое сознание.

В этом смысле этика есть практическая философия.

Она представляет собой не формирование человеческой жизни помимо его разумения, но как раз привлечение его к собственному свободному формированию жизни.

Она есть его знание о добре и зле, равняющее его с божеством, его сила и право сказать свое слово в мировых событиях, потрудиться в цеху действительности.

Она воспитывает в нем осознание его миссии в мире, требует от него быть со-ваятелем наряду с демиургом, со-творцом мира.

Ибо творение мира не окончено, покуда человек не осуществит в нем своей миссии творца.

Но, осуществляя, он ее искажает.

Ибо он не готов, стоит не на высоте своей человечности.

Миссия должна сначала осуществиться в нем самом.

Творение, которое ему надлежит исполнить в мире, заключено в его самотворении, в осуществлении своего этоса.

В этосе же человека присутствуют оба начала: как хаотическое так и демиургическое.

В хаотическом заключены возможности человека, но также и опасности, которые ему угрожают; в демиургическом лежит его миссия.

Осуществлять ее и означает быть человеком.

Этика обращается к демиургическому в человеке.

Здесь человеческая мысль ищет и находит смысл жизни.

Именно так она оказывается практической.

Так она формирует жизнь в своей области.

Этика не является первой и основополагающей философией, ее знание - ни первое, ни самое достоверное.

Но все-таки она есть нечто первое в философии в другом смысле: она - ее первая и интимнейшая задача, ее ответственнейшее полномочие, ее наивысшее знание.

Пафос этики непредумышлен, внутренне обусловлен.

Ее сфера - сфера извечно эзотерическая по сравнению со сферой рассудка и чеканных понятий, естественная бездна мудрости, пред которой и мудрейший благоговейно смиряет шаг.

И тем не менее она есть самое близкое и осязаемое, всем данное и для всех общее.

Она есть первый и актуальнейший философский интерес в человеке; исторически лишь в этом интересе впервые расходятся мифологема и философема.

Она есть источник и внутренняя движущая сила философского мышления, да, пожалуй, и всякого человеческого смыслополагания вообще.

И она, с другой стороны, есть конечная цель и широчайшая перспектива именно этого мышления и смыслополагания.

И что она живет в будущем, всегда устремляя взор на далекое, недействительное, и даже настоящее видит в аспекте того, что будет, - это как раз потому, что она живет в надвременном.


3. Смысл "практического" в философии


Ответить на вопрос, что мы должны делать, труднее, чем на вопрос, что мы можем знать.

Знанию его предмет противостоит жестко, незыблемо, существуя в себе.

Мысль о предмете  может прибегать к его восприятию в опыте.

Что не существует в опытных данных, то ложно.

Но то, что мы должны делать, оно ведь еще не сделано, недействительно, не имеет заранее данного в-себе-бытия.

Достичь его можно лишь за счет действий.

Вопрос же стоит как раз относительно "что" этих действий, а именно, чтобы только в соответствии с этим наладить эти действия.

Здесь нет жесткого противостояния, нет наличия.

Мысль должна предвосхищать, прежде чем возникнет какое бы то ни было присутствие.

У нее нет коррекции со стороны опыта.

Она может рассчитывать только на себя.

То, что здесь вообще может быть познано, должно с необходимостью усматриваться a priori.

Автономия этого априоризма является, пожалуй, гордостью нравственного сознания, но в ней коренится и трудность данной задачи.

Какова достоверность этического познания, если у него отсутствует какой бы то ни было критерий?

Является ли благородство человеческого этоса столь надежным свидетельством очевидности, чтобы даже нельзя было возразить, когда тот по-диктаторски заявляет: ты должен?

Не суждено ли здесь вечно витать в сфере гипотетического?

И не царит ли здесь раздробленность, относительность, субьективность, инаковость, от случая к случаю?

Что сегодня я должен делать в определенных обстоятельствах, то, возможно, я уже не буду делать завтра, в изменившихся обстоятельствах, а, может быть, и никогда в жизни?

Теперь, правда, ясно, что здесь вновь всплывает ложная перспектива казуистики - близость к единичному и данному.

Однако и дистанцированием от актуального вопрос решить нельзя.
Кто смог бы сказать, где лежит граница обоснованности вопроса относительно "что" долженствования?

Ведь практический интерес всегда направлен как раз на актуальное, а то, в свою очередь, всегда грозит сужением широких перспектив.

Выходит так, что предмет этики, несмотря на подобающий ему ранг и должную меру всеобщности, оказывается-таки одновременно в высшей степени подвержен сомнению.

В этом смысле этика, со своей стороны, является наиболее спорной областью философии.

Разве существует единство морали?

Разве сам этос не варьируется в зависимости от народа и эпохи?

И надо ли теперь думать, что сама сущность блага изменяется в соответствии с тем или иным актуальным?

Не означает ли это нового отрицания указанной автономии этоса и постановки под вопрос собственного смысла долженствования и блага?

Так этика сразу, на первых же шагах, ставит нас перед фундаментальной апорией:
Как достичь этических принципов и как можно в них удостовериться?

Никакой опыт научить этим принципам не может, в противоположность постигаемому на опыте они должны усматриваться.

Но там, где мы фактически обнаруживаем, что они усматриваются указанным образом в противоположность действительному и выставляются в качестве требований, там мы также всегда находим их неустойчивыми, изменчивыми, оспариваемыми, преобразовываемыми в другие сферы нравственной жизни.

На чем же должна держаться этика как наука?

Ответ на это дает единственный в своем роде смысл, которым "практическое" обладает в этике.

Другие области практического познания всегда уже знают о чем-то другом, что в конечном счете составляет их цель.

Во всякой технике, гигиене, юриспруденции, педагогике цели весгда уже установлены, предлагаются, вопрос стоит лишь о средствах и методах.

Этика является практичной в другой смысле, если не сказать - в противоположном.

Она обязана сама вскрывать цели, ради которых имеются все средства, причем цели высшие, абсолютные, которые, в свою очередь, не могут быть поняты как средства для чего-то другого.

Даже если наряду с этим в известных рамках и может правомерно существовать некая этика средств, то акцент все-таки лежит на целях.

Смысл практического, таким образом, действительно противоположен, нежели в других областях.

Как находятся чистые, абсолютно нередуцируемые цели?

Какой путь познания приводит к ним, уж коль скоро сами они не могут быть ни получены, ни даже проверены в чем-то реальном?

Эта та апория, что заключена в вопросе "что мы должны делать?"...

Она отличается единственной в своем роде трудностью, свойственной только этике, составляющей часть ее существа.

И однако эта апория неизбежна, задана человеку необходимо.

Каждый вынужден как-то для себя ее решать, если не мысленно, то наверняка - делом.

Никто в жизни не может сделать ни шага, не приняв фактически того или иного решения.

Это высшее требование, стоящее перед человеком.

Его тяжесть есть необходимый коррелят того ранга автономии, той высшей привилегии, что как раз отличают человеческий этос.

С нею человек живет, пока дышит.

Гордая сила дана человеку не для праздных развлечений.

На карту здесь всегда поставлен он сам, включая и эту его силу.

Ведь он может ее и потерять, растратить.



4. Ценностная полнота действительного и причастность к ней


Но все это лишь половина фундаментального этического вопроса.

Другая половина не столь актуальна, менее бросается в глаза и менее настоятельна, но зато универсальнее, больше касается человека в целом и человеческой жизни.

Первый вопрос касался в нем только его действий, а в мире - только того, что подвержено их влиянию.

Но сколь бы наиважнейшей не была для человека эта сфера влияния, сколь бы ни являлась она для него тем фрагментом бытия, что ставит перед ним требования, возлагает на него ответственность, обращается к его решениям, поступкам, к его воле, - она все-таки остается лишь исчезающе малой частью мира.

Внутреннее же поведение человека, его этос как некая позиция, как одобрение и неприятие, благоговение и презрение, как любовь и ненависть, обнаруживает несравнимо больший охват.

Правда, высшей интенсивностью эта позиция обладает лишь при определенной близости к Я, с увеличением радиуса она блекнет, сохраняя на известном расстоянии уже лишь характер тихого, большей частью не слышимого эмоционального отзвука.

Но полностью это отношение напряжения не исчезает никогда.

Оно является сопутствующим, оно поддерживает познающее сознание как удивление, как интерес, и, наконец, как теоретический напрягающий момент, коим является желание что-либо понять до самых пределов своей познавательной способности.

Чисто теоретическое сознание предметов есть, в конце концов, голая абстракция.

В действительности ему всегда неявно сопутствует практическая установка, и порой она мощно прорывается наружу ломая безмятежность созерцания.

Дело здесь идет не о воздействии вовне, не о каких-то роковых решениях.

Правит здесь не долженствование.

Однако и в чисто внутренней позиции заключено нечто в высшей степени актуальное и ответственное.

Ибо само существо человека не безразлично к тому, насколько эта позиция прочна и обьемлюща.

Оно растет и расширяется вместе с нею, с нею же вместе и уменьшается.

Тот, кто равнодушно проходит мимо людей и их судеб, кого не волнует волнующее, не возвышает возвышенное, кому в жизни нет до этого дела, тот к ней безучастен.

У кого нет органа, воспринимающего смысл жизненных отношений, неисчерпаемую многозначность личностей и ситуаций, отношений и событий, для того мир остается бессмысленным, а жизнь - незначительной.

Внешние пустота и однообразие его жизни суть отражения его внутренней пустоты, моральной невменяемости.

Ибо действительному миру, в котором он прибывает, потоку человеческой жизни, который его поддерживает и влечет, присущи разнообразие и полнота.

Его неуспех посреди этой полноты - результат его собственной недооценки жизни.

Таким образом, для моральной сущности человека наряду с прямолинейной актуальностью действий и долженствования всегда существует и второе требование;

Быть причастным к полноте, восприимчивым к значительному, открытым ко всему, что исполнено смысла и ценности.

Это требование более интимно, тайно, подспудно, чем требование долженствования действий и решимости воли.

И все же в основе своей оно ему родственно, является тем же вечно новым и живым дерзновением внутреннего решения "за" и "против".

Оно требует той же моральной позиции на основе той же внутренней автономии, тех же этических принципов.

Философская этика довольно часто этого не понимала, поддаваясь более актуальной и примитивной силе другого требования, и, перекошенная на один бок, соответственно сказывалась на развитии человеческого этоса.

Всякая этика чистого долга и долженствования, всякая чисто императивная мораль совершает эту ошибку - теряет полноту жизни.

Кто-нибудь озадаченный подобным ригоризмом, пожалуй, недоуменно спросит:

Разве то, что ценно, не всегда сначала задано?

Не является ли вообще нравственная ценность по своей сути чем-то вечно не-сущим, тем, что должно быть?

Разве в мире бывают реализованные ценности?

Кто так спрашивает, совсем не замечает, какая недооценка жизни, какая даже неблагодарность и надменность им владеют.

Как будто человеческая жизнь сама по себе есть абсурдная игра, а мир - юдоль печали, и как будто все наличное бытие ждет исключительно его, чтобы только благодаря его воле и его деяниям прийти к свету, смыслу и ценности!

Этика чистого долженствования есть нравственное ослепление, ценностная слепота по отношению к действительному.

Не удивительно, что в историческом плане за ней неотрывно следует пессимизм.

Ни для кого не выносима жизнь в мире, лишенном всего ценного и святого.