5. Второй фундаментальный вопрос


Если однажды понять, что те же самые ценности, которые единственные могут руководить нашими желаниями и действиями, тысячи раз в жизни реализованные для нас в личностях и ситуациях, противящиеся нам в обстоятельствах и событиях,

что они окружают нас ежечасно, поддерживают нас и наполняют наше присутствие светом и сиянием, выходя далеко за пределы наших ограниченных познавательных способностей, то непосредственно окажешься перед вторым фундаментальным этическим вопросом:

Что нужно уяснить себе, чтобы быть к этому причастным?

Что ценно в жизни, и в мире вообще?

Что нужно усвоить, понять, признать, чтобы быть человеком в полном смысле слова?

В отношении чего нам пока еще не хватает смысла, воспринимающего органа, так что мы сначала вынуждены его в себе образовывать, изощрять, воспитывать?

Этот вопрос не менее важен и серьезен, чем вопрос о долженствовании действий.

Да он и по содержанию бесконечно шире, богаче, обширнее.

В известном смысле он даже включает в себя вопрос о долженствовании действий.

Ибо как я могу узнать, что мне следует делать, пока я ничего не знаю о ценности и не-ценности внутри тех ситуаций, в обращенности которых ко мне все-таки единственно заключается требование к моим решениям, желаниям и поступкам!

Если я вдруг не действую наугад, не нахожусь во власти всяческих заблуждений, то я ни в коем случае не должен разрушать грубыми движениями нечто ценное, которое, быть может, неповторимо, как и все действительное?

Так второй вопрос получает более высокий статус, чем первый. По своему предмету он оказывается предшествующим, обуславливающим.

И подобно его практически-актуальному значению более высокий статус приобретает и его более широкое метафизическое значение.

Если все же смысл бытия человека не сводится к его гордой миссии со-ваятеля и создателя мира.

Зачем нужен процесс созидания, если в произведении он останавливается?

Где смысл самого творения, если его нет в сотворенном, если это сотворенное не является осмысленным с точки зрения чего-то разумного?

Не является ли метафизическим смыслом человека в том самом мире, в котором и он тоже созидает и творит, чтобы этот мир был осмысленным для него?

Все-таки в нем одном мир имеет свое сознание, свое для-себя-бытие.

Что человек для мира, тем не может быть для него никакое другое из существ.

Космическая малость, бренность и беспомощность человека не препятствуют его метафизическому величию и превосходству над бытием низших образований.

Человек - субьект среди обьектов, познающий, знающий, переживающий, участвующий, зеркало бытия и мира, и в таком понимании фактически - смысл мира.

Данная перспектива не произвольна, не есть спекулятивный воображаемый образ.

Она есть обычное проявление феномена, который, пожалуй, можно толковать, но нельзя отбросить - феномена космического положения человека.

Мы не знаем, есть ли еще другое зеркало мира, кроме того, что существует в этом нашем человеческом сознании.

Какой бы простор помимо этого ни оставался фантазии, в положении человека в мире это ничего не меняет.

Оно нам доподлинно известно, мы его знаем, и его достаточно, чтобы разглядеть в нем метафизический смысл человеческого бытия.

Пусть человек и мутное зеркало действительного, но оно-то все-таки одно, и в нем отражается сущее.

Для него сущее имеет смысл.

Обладало бы оно им и без человека, и был бы мир без какого бы то ни было сознания бессмысленным - то человеческому разумению неведомо.

Но этот смысл человеческого бытия не исчерпывается одним только улавливанием картины.

Безучастное участие, чисто теоретическая установка сознания - это, как было сказано, абстракция.

Человек в первую очередь практичен, и только во вторую теоретичен.

Его видение с самого начала есть занятие некой позиции.

Его участие в наступлении и чередовании событий - это эмоциональное, заинтересованное участие, оценивающий контакт.

Беспристрастность и трезвость мысли есть лишь нечто вторичное, дистиллят.

И здесь все зависит от силы, широты и правильной ориентации ценностного чувства.

Обычным явлением бывает слабость ценностного чувства, черствость, недостаток контакта с доступным пониманию кругом действительного.

Для большинства граница узких жизненных интересов, предельно актуальной, диктуемой текущим моментом соотнесенностью с Я, одновременно является и границей их морального мира.

Их жизнь - это жизнь ограниченная, куцая, жалкая пародия на человеческое.

Отнюдь не требуется специально таких больших метафизических перспектив, чтобы оценить глубину морального падения подобной ограниченности.

Притупление ценностного чувства несет на себе печать внутренней нищеты.

Платить за него приходится непосредственно человеку.

Ему соответствует моральное убожество, пустота жизни.

Нужды наличного бытия для него - груз, который жизнью не оправдывается.

Не от переизбытка жизни наступает пресыщение, но от ее оскудения.

И в каком контрасте находится это оскудение с богатством действительной жизни, с жизнью, которая всегда присутствует и окружает нас всем своим изобилием!

Трагизм человека - это трагизм умирающего с голоду, который сидит за накрытым столом и не протягивает руки, поскольку не видит, что находится перед ним.

Ибо действительный мир неисчерпаем в своем изобилии, действительная жизнь напоена и залита ценностями, и где мы это постигаем, там она абсолютно удивительна и великолепна.

Эти тезисы, конечно, нельзя "доказать".  Как никому нельзя доказать, будто есть то, что он не в состояние увидеть.

И, надо думать, вопрос, может ли здесь кто-то кому-то открыть глаза, способна ли на это и этика как наука, конечно, продолжает существовать.

Вообще же обучение зрению, восстановление контакта, формирование и воспитание ценностного органа весьма возможно.

Есть нравственное наставничество, введение в ценностное изобилие жизни, есть научение видению собственным зрением, вложение благодаря собственному участию.

Существует воспитание человечности так же, как существует и ее самовоспитание.


6. Ценностное содержание личности и ситуации


Ответ на требование, стоящее перед нами, можно начать с простого вопроса:

Мимо чего в жизни мы проходим, не обращая внимания? Что от нас ускользает?

Фактически вся трудность заключена в этом. С ней нельзя справиться путем простого указания.

Для каждого ценностного содержания ценностный смысл должен быть активизирован отдельно.

Но как раз ценностные содержания лежат повсюду.

Мы в любое время видим их непосредственно перед собой, и все-таки опять не замечаем.

Каждая личность, каждый человеческий характер полны ценностным содержанием, важны и уникальны вплоть до мельчайших оттенков.

Человек - это мир в малом, и не только как особая структура бытия, но и как особая ценностная структура.

И то же самое относится к каждому реальному противостоянию личностей, к каждой ситуации, как ее вызывает более или менее широкий жизненный контекст:

Всякий раз  она есть комплекс пересекающихся связей, напряжений и разрешений, какое-то скрещивание настроений, страстей,  тихих фоновых эмоций или даже бурных, энергичных актов принятия какой-либо одной стороны

- все многократно друг в друге связано и взаимно обусловлено, реактивно усилено и усложнено, приправлено возникшими симпатиями и антипатиями и возведено в более высокий слой этоса,

наконец, вновь пережито более или менее светлым сознанием участников как целое и в качестве субьективно искаженного совокупного образа противопоставлено столь же  образному восприятию соучаствующих.

Никогда этическая ситуация не растворяется без остатка в личностях, она всегда есть нечто другое, пребывающее помимо них, хотя без них и не существующее.

И она тоже есть космос для себя, с собственным способом бытия и собственными закономерностями, для личности не менее определяющая, чем личность для нее.

А собственному бытию соответствует собственные ценности.

И ситуация суть нечто индивидуальное, лишь однажды сущее и не повторяющееся.

Кто был в некоей ситуации и не понял ее, для того она потеряна, безвозвратно упущена, растрачена.

Но ведь наша человеческая жизнь, если рассматривать ее более внимательно, заключается ни в чем ином, как в непрерывной череде вновь возникающих  и развертывающихся ситуаций, от самых поверхностных, случайных моментальных связей до интимнейших, существеннейших, продолжительных уз, скрепляющих человека  с человеком.

Общественная и индивидуальная жизнь в них имеет свои корни, разыгрывается в них. Они суть та почва, на которой растут и торопят с решением конфликты. Они - содержание надежд и разочарований, вдохновения и страдания, воодушевления и бессилия.

Когда писатель наглядно демонстрирует нам человеческую ситуацию, мы легко видим это ее содержание в его этической полноте; мы вдруг как-то непосредственно улавливаем ценностное содержание этой ситуации, пусть даже смутно и без осознания особой сложной ценностной структуры.

Здесь мы чувствуем величественное величественным, а возвышенное - возвышенным.

В реальной жизни иначе, нежели в драматическом искусстве, обстоит только одно:

Отсутствует направляющая рука мастера, которая незаметно выдвигает важное на первый план, так что его становится видно и невооруженным глазом.

Жизнь же является драмой повсюду. И если бы мы всякий раз могли видеть ту ситуацию, в которой находимся, столь же наглядно, как писатель видит жизнь, ситуация эта показалась бы нам столь же богатой и ценностно насыщенной, что и в его произведениях.

Доказательством служит тот факт, что в ретроспективе прожитой нами жизни главные ценностные акценты мы расставляем именно над такими моментами, которые мысленно являются нам во всей конкретности и ситуационной полноте

(независимо от того, достигло ли наше тогдашнее ценностное сознание их этического содержания или нет), часто даже противореча нашим прежним незрелым ощущениям, а быть может, тая некую боль по тому, что ушло навсегда, что было наше, а теперь таковым не является.


7. Об упущении


Упущение - особая глава в человеческой жизни.

Если задаться целью подсчитать все, мимо чего мы проходили - по невнимательности, по недостатку верного представления или, тем более, ценностного чувства - то в конце концов от массы нашей жизни осталось бы не так уж много того, что действительно нам духовно принадлежит.

Жизненные пути многократно пересекаются. Человек встречается с несметным количеством других людей.

Но мало таких, кого он действительно "видит" в этическом смысле, для кого у него есть участливый взгляд - можно сказать, любящий взгляд, ибо ценностно чувствующий взгляд - это взгляд любящий.

И наоборот, как мало таких, кто "видит" его самого!

Миры встречаются, бегло касаются поверхность к поверхности, а в глубине остаются нетронутыми, одинокими - и разбегаются вновь.

Или всю жизнь и более идут параллельно, связанные внешними узами, быть может, прикованные друг к другу - и остаются обоюдно закрыты.

Конечно, произвольно взятый человек не может и не должен погружаться в первого встречного, теряя в нем себя.

Уникальным и исключительным остается как раз более глубокое участие.

Но не так ли складывается, что в этом всеобщем упущении каждый минует другого человека, все же тайно желая в своем сердце, чтобы тот его "увидел", с любовью понял, угадал, раскрыл?

И не натыкается ли каждый сотни раз на то, что его не понимают, не замечают, обходят?

Не состоит ли общее для всех чувство большого разочарования в жизни именно в том, что уходишь ни с чем, кроме тоски в сердце, остаешься ненужным для других, незамеченным, не находишь никакого отклика или ответного чувства, и, не получив должной оценки, оказываешься отвергнут?

Такова человеческая доля.

Но не верх ли абсурда, если учесть, что, в сущности, каждый знает о тоске другого по видящему взгляду и все-таки проходит мимо, не взглянув, - каждый сам по себе с затаенным горем своего одиночества!

Только ли мешают спешка и неурядицы собственной жизни, или препятствуют также узость ценностного взгляда, оковы привязанности к единичному Я, неспособность протянуть руку?

Бесспорно, наряду со всем естественным эгоизмом, наряду с человеческим страхом и ложной гордостью основное препятствие лежит в неспособности морально "видеть".

Мы не знаем, мимо какого богатства ежедневно проходим, не догадываемся, что теряем, что от нас ускользает, потому проходим мимо.

Потому изобилие высших жизненных ценностей у нас промотано.

То, чего мы страстно желаем, присутствует для нас в несметном множестве человеческих сердец.

Но мы это губим и сами остаемся ни с чем. Сверхизобилие человеческого этоса чахнет и увядает от убожества и некультурности этического взгляда - взгляда все того же человека на все тот же человеческий этос.

И не повторяется ли в великом та же самая картина, расширенная и огрубленная?

Не существует ли в великом нравственное участие и понимание, и не встречается ли в нем упущение?

Не оказывается ли партикуляризм партий тем же самым в жизни государства, шовинизм - тем же в мировой истории?

Один народ поражен слепотой в отношении своеобразия  и всемирной миссии другого.

А партийный дух слеп в отношении правомочий и политической ценности противоположной стороны.

Всякий кружок по интересам знает лишь свои собственные цели, живет только ими, подгоняя под них жизнь целого и отдельных личностей.

Так живет и отдельный человек, "проживая мимо" истинной жизни целого;

Священна для него не она, а исключительно жизнь его группы, как он ее видит зажатой в тесные формулы своей эпохи и своего разумения.

Каждый живет, не заглядывая в широкий контекст, составляющий собственную жизнь целого; не чувствует живого биения пульса истории.

И однако каждый стоит посреди этого контекста, в меру своего участия вовлечен в игру, призванный видеть целое и вносить вклад в его формирование.

Он живет в свое время, в рамках его ценностей и задач, его единственной в своем роде, только ему, современнику, данной особой жизни.

Удивительно ли, что эпоха, имеющая такой переизбыток партийных энтузиастов и вождей, испытывает чувствительный недостаток граждан и государственных мужей?

Правда, помимо этого существует историческое сознание, даже историческая  наука, которая восстанавливает целое.

Но это сознание не идет в ногу с исторической жизнью.

Оно производит реконструкцию лишь задним числом, по следам ушедшей жизни, с дистанции потомков дает скупую общую картину того, что мы уже прожили, и что уже не является нашим.

Оно приходит слишком поздно. Ему недостает непосредственности пребывания в курсе событий и высокого чувства сопричастности.

Интерес потомка не есть равноценная замена исторической жизни.

Ушедшему его любовь уже бесполезна, а то, что ушло, в свою очередь не любит его.

Нравственный мир в малом и нравственный мир в великом выглядит ужасно схожим.

Они отражают друг друга точнее, чем мог бы предположить некто наивный.

Кто не глядел на себя с любовью как отдельный человек, тот и как гражданин государства будет бунтовать и ненавидеть, как гражданин мира - сеять клевету и раздор.

Упущение человека, упущение общества, пропуск всемирно-исторического момента - это все тот же лик все того же этоса, все той же несостоятельности, все тех же самооговора и саморазрушения.

Это все та же ценностная слепота и ценностная расточительность.

Лишь однажды поколению бывает дано то, что ни с ним, ни с каким другим не повторится; и лишь однажды отдельному человеку дана соответствующая полнота мгновения.

И это все тот же грех перед смыслом жизни и перед метафизическим смыслом человеческого бытия - тот же абсурд.



8. Современный человек


Если бывает какое-либо пробуждение ценностного сознания, то именно нашему времени оно необходимо.

Насколько оно возможно, никто оценить не в состоянии.

Вряд ли оно может исходить из философии.

Однако и для философии здесь имеется некое поприще.

Существуют предрассудки, которые может искоренить только она.

И бывает эмоциональное сопротивление, которому очень даже могут противостоять размышление и погружать внутрь себя.

Жизнь сегодняшнего человека не способствует углублению. Она лишена покоя и созерцательности, это жизнь неутомимости и спешки, соревновательности без цели и размышления.

Кто один миг простоял спокойно, через секунду уже опоздал.

И как требования внешней жизни, так проносятся и впечатления, переживания, сенсации.

Мы  всегда высматриваем новейшее, всякий раз нами правит последнее, а предпоследнее забывается даже прежде, чем оно будет по-настоящему увидено, не говоря уже - понято.

Мы живем от сенсации к сенсации.

И  в погоне за сенсационным наше проникновение теряет глубину, наше ценностное чувство притупляется.

Современный человек не только неутомим и поспешен, он к тому же - бесчувственный гордец, которого уже ничто не возвышает, не трогает, не увлекает до глубины души.

В конечном счете у него на все остается лишь ироническая или усталая усмешка.

Из своего морального падения он, пожалуй, делает даже какую-то добродетель.
Nil admirali (ничего удивительного (лат.)), свою неспособность к удивлению, изумлению, восторгу, благоговению он превращает в устойчивую, предпочтительную жизненную форму.

Безучастное парение над всем - это для него более удобный modus vivendi (образ жизни (лат.)).

И в этой вознесенности, скрывающей его внутреннюю пустоту, он черпает некое удовлетворение.

Этот пафос типичен. Сегодня он присутствует в истории не впервые. Но где бы он ни появлялся, он всегда был симптомом слабости и упадка, внутренней несостоятельности и всеобщего жизненного пессимизма.

Тому, что хочет погибнуть, надо позволить это сделать.

Во всяком упадке зарождается молодая здоровая жизнь.

И наше время ей не чуждо.

Будет ли лед сломан уже сегодняшним подрастающим поколением с его немного резкими начальными попытками, или энергичные шаги в сторону нового этоса окажутся прерогативой будущих генераций - кто сегодня рискнет предсказать?

Но зародыш имеется. Он был всегда. Именно в нас находится то, что может пробудить его из духовной спячки - идея перед мысленным взором и вера в сердце.

Этический человек во всем есть противоположность человеку торопливому и равнодушному. Он ценностно зорок, он - sapiens в первоначальном смысле слова - "ведающий".

Именно у него есть орган, воспринимающий ценностное изобилие жизни, тот "organe morale", от которого Франц Гемстергейс получил предсказание, будто ему откроется "сверкающее богатство".

Под знаком этой задачи стоит философская этика сегодня. Она находится на перепутье старого и нового философствования.

Ее шаги суть первые шаги осознанного исследования ценностей.

Как далеко она нас заведет, мы сегодня знать не можем.

Но цель ее ясна:

ввести человека в осознанное владение его "моральным органом", вновь открыть для него мир, от которого он отгородился.

То, к чему новая этика стремится и чем она должна быть, после сказанного понятно.

Является ли она этим и может ли им быть вообще, покажет будущее.

Несомненно же по всему ее внешнему облику одно: она сама есть новый этос.

Она означает новый род любви к своему предмету, новую самоотверженность, новое благоговение перед великим.

Ибо для нее мир, который она хочет открыть вновь велик и исполнен ценностей, не исчерпан и неисчерпаем - в целом, равно как и в своем мельчайшем звене.

Потому она вновь имеет смелость взять на себя всю метафизическую тяжесть названных проблем, исходя из осознания вечно удивительного и нерешенного.

По своему внешнему облику она вновь оказывается первичным философским аффектом, сократическим пафосом удивления.