...Слегка подвыпивший за ужином Жозеф должен был ограничиться только  тем,
что посидел под окном своего кумира, и, распевая: "Близок уж  час  торжества
моего", напугал суеверных сторожей, которые рассказывали потом, что слышали,
как завывает коровья смерть, о которой тогда толковали, будто она  ходит  по
селам.
Висленев, узнав об  этом  чрез  слуг,  был  чрезвычайно  рад,  что  его
принимают за коровью смерть: это, с одной стороны, возвышало  в  его  глазах
его мистическое значение, а с другой  -  он  набрел  на  мысль:  нельзя  ли
взбудоражить мужиков, что скотский падеж пошел по селам от скота, нагнанного
Бодростиным на  его  невиданную  и  неслыханную  консервную  фабрику?  Жозеф положил агитировать в  этом  смысле  и,  припоминая  поучение  Горданова не пренебрегать ничем, начал свою агитацию, внушая встречному и поперечному из крестьян  злые  намеки,  с  надеждой,  что  авось  что-нибудь  из  этого  да разыграется.
...- Бедный Жозеф! - подумала Александра Ивановна,  -  скоро  его,  должно
быть, уж заставят для общей потехи под биллиардом лазить... И  как  все  это
быстро идет с ним и невозможно, чтоб это  скоро  не  пришло  к  какой-нибудь
решительной развязке.
Глава седьмая. Беседы Сумасшедшего Бедуина
Синтянина не ошиблась: Лара  сама  искала  объяснения,  и  чуть  только
Синтянина появилась в ее комнате, она закивала ей головой и зашептала:
 - Слушай, слушай, Саша! это все  ложь,  все  неправда,  что  они  хотят
сочинять.
     Лара была в  волнении,  и  Синтянина  просила  ее  успокоиться,  но  та
продолжала:
     - Нет, нет, я должна это сказать: я упала не  с  лестницы...  Это  было
другое, совсем другое; я не скажу этого, но ты сама... я слышала... тс-тс...
Тут какие-то говорящие стены. Здесь сегодня, завтра будут... убивать.
     - Убивать! Что ты? Бог с тобою.
     - Да!
     - Кого же? Кого?
...Меж тем общий шуточный  разговор  свернул  на  нешуточный  предмет,  на
который чаще всего сбивались все речи при Водопьянове: заговорили о смерти.
     Синтянина находила этот разговор несколько неудобным для слуха  больной
и, встав, опустила тихонько дверные портьеры. Глафира поняла  это  и,  чтобы
дать  иной  тон  речи,  шутливо  просила  Водопьянова,  потчуя   его   чаем,
"попробовать пред смертью положить себе в этот чай рому", а он  отвечал  ей,
что он "попробует пред смертью чаю без рому".
     Глафира относилась к Водопьянову несколько свысока и  вызывала  его  на
споры о его спиритских верованиях  с  иронией.  Она  как  будто  давала  ему
чувствовать, что она здесь настоящая спиритка, а  он  не  спирит,  а  просто
какой-то блажной дурачок. Сумасшедший Бедуин нимало на это не  гневался,  но
отвечал  на  слова  Бодростиной  неохотно  и  более  говорил   с   Филетером
Ивановичем, который, находясь здесь почти поневоле и постоянно отворачиваясь
от Жозефа и от Горданова, был очень рад спорить  о  вещах  отвлеченных  и  в
качестве "грубого материалиста и нигилиста", не обинуясь, называл  спиритизм
вздором и химерой. Они спорили жарко, касаясь самых разнообразных предметов.
Водопьянов ловко подбирал доводы к своим положениям; история  гражданская  и
библейская давала ему бездну примеров участия неизвестных нам  сил  в  делах
смертных, причем он с удивительною памятливостью перечислял эти  явления;  в
философии разных эпох он черпал доказательства вечности духа и неземного его
происхождения; в религиях находил сходство со спиритскими верованиями.
     Говоря  о  естествоведении,  намечал  усовершенствования  и   открытия,
которые, по его мнению, уже становились на  очередь:  утверждал,  что  скоро
должны произойти великие открытия в аэронавтике,  что  разъяснится  сущность
электрической и магнитной  сил,  после  чего  человеческое  слово  сделается
лишним, и все позднейшие люди будут понимать друг друга без слов, как теперь
понимают только влюбленные,  находящиеся  под  особенно  сильным  тяготением
противоположных токов. Окончив с землей, он пустился путешествовать по мирам
и носил за собою слушателей, соображал, где какая  организация  должна  быть
пригодною для воплощенного там духа, хвалил жизнь на Юпитере, мечтал, как он
будет переселяться на планеты, и представлял это для человека таким  высоким
блаженством, что Синтянина невольно воскликнула:
     - В самом деле хорошо бы, если б это было так!
     - Это  непременно  так,  -  утвердил  Водопьянов,  -  мы  воскреснем  и
улетим-с!
     - И если б умирать было легко, - вставил Бодростин.
     - Умирать совершенно легко, - отвечал ему Светозар.
     - А зачем же болезнь?
     - Болезнь - это хорошо: это узел развязывается, - худо, если он рвется.
     И с этим он заговорил туманными фразами о том, что душа оставляет  тело
ранее видимой смерти; что ее уже нет с телом во время агонии и что потому-то
умирать очень нетрудно.
     - А потом... потом,  -  заговорил  он,  -  если  связь  духа  разорвана
мгновенно, как при насильственной смерти, то он не знает, куда ему деться, и
стоит над своим телом, слушает молитвы, смотрит на свой гроб и  сопровождает
свою погребальную процессию и всех беспокоит и сам себя не может понять.
     - Он этак может кого-нибудь испугать, - пошутил Горданов.
     - А может, - отвечал, вздыхая и  закатив  глаза,  Водопьянов,  -  очень
может, ужасно может. Ему даже есть до этого дело.
...Сумасшедший Бедуин поднял с сонных глаз веки и, взглянув на всех, точно
он проспал столетие, как славный Поток-богатырь, встал  и  пошел  в  смежную
круглую залу.
Глава двенадцатая. Огненный змей
     Вблизи бодростинской усадьбы есть Аленин Верх.  Это  большая  котловина
среди дремучего леса. Лес в этом месте не отборный, а  мешанный,  и  оттого,
что ни дерево,  то  и  своя  особая  физиономия  и  фигура:  тут  коренастые
серьезные дубы, пахучие  липы,  в  цветах  которых  летом  гудят  рои  пчел,
косматая ива, осины, клены, березы, дикая яблоня, черемуха и рябина,  -  все
это живет здесь рядом,  и  оттого  здешняя  зелень  пестра,  разнообразна  и
дробится на множество оттенков. Теперь, осенью, разумеется, не  то:  суровые
ветры оборвали и разнесли по полям и оврагам убранство деревьев, но и  белое
рубище, в которое облекла их приближающаяся зима, на каждого пало по-своему:
снеговая пыль, едва кое-где мелкими точками севшая по гладким ветвям  лип  и
отрогами дубов, сверкает серебряною пронизью по сплетению ивы; кучами  лежит
она на грушах и яблонях, и  длинною  вожжой  повисла  вдоль  густых,  тонких
прутьев плакучей березы. Совсем иначе рассеребрила эта белая пороша  поднизи
елей и сосен, и еще иначе запорошила она  мохнатые,  зеленые  кусты  низкого
дрока и рослой орешины, из-за которых то здесь, то там  выглядывали  красные
кисти рябины.
     Таков был этот лес тою порой, когда бодростинские  крестьяне  собрались
добывать в нем живой  огонь,  который,  по  народному  поверью,  должен  был
попалить коровью смерть.
     Добывание   огня   как   последнее,   крайнее   и   притом   несомненно
действительное средство было несколько дней тому назад: место для этого было
избрано на большой луговине, где стояла лесничья избушка. Это было  широкое,
ровное место, окруженное с трех сторон рослыми деревьями  и  кустами,  тогда
как с четвертой его стороны шла проезжая дорога. За этим проселком начинался
пологий скат, за которым ниже расстилалась обширная ровная площадь, покрытая
летом густою шелковистою травой, а  теперь  заледеневшая  и  скрытая  сплошь
снежным налетом: это бездонное болото, из которого вытекает река.
     Временем для добывания огня назначался вечер  Михайлова  дня.  Сельские
знахари и звездочеты утверждают, что огонь, добытый в этот день  чествования
первого Архангела небесных воинств, непобедим и всемогущ, как часть огненной
силы покорных великому стратигу ополченных духов.
     Пять дней тому  назад  стариковскою  радой,  собравшеюся  на  задок  за
половнями, было решено на Михайлов  день  уничтожить  весь  старый  огонь  и
добыть новый, живой, "из непорочного дерева".
     Тайнодействие это всем  селом  ждалось  не  без  нетерпения  и  не  без
священного страха: о  нем  шли  тихие  речи  вечерами  в  избах,  освещенных
лучиной, и такая же тихая, но плывучая  молва  об  этом  обтекала  окрестные
села. Везде, куда ее доносило, она  была  утешительницей  упавших  духом  от
страха коровьей смерти баб; она  осеняла  особенною  серьезностию  пасмурные
лица унывших  мужиков  и  воодушевляла  нетерпеливою  радостью  обоего  пола
подростков, которых молодая кровь скучала в дымных хатах и чуяла  раздольный
вечер огничанья в лесу, где должно собираться премного всякого народа, и где
при всех изъявится чудо: из холодного дерева закурится и  подохнет  пламенем
сокрытый живой огонь.
     Еще день спустя старики вновь сошлись на маслобойне у богатого  мужика,
у которого пали все его восемь коров. Тут деды рядили: кому  быть  главарем,
чтобы огневым делом править? Не полагаясь на  самих  себя,  они  постановили
привезть на то из  далекой  деревни  старого  мужика,  по  прозванью  Сухого
Мартына да дать ему в подмогу кузнеца Ковзу да еще Памфилку-дурачка  на  том
основании, что кузнец по своему ремеслу в огне толк знает, а  Памфилка-дурак
"Божий человек". Миру  же  этих  возлюбленных  и  призванных  к  делу  людей
бесперечь во всем слушаться.
     Сталося по-сказанному как по-писанному: привезен был из  далекого  села
высокий, как свая, белый с бородой в прозелень столетний мужик Сухой Мартын,
и повели его старики по дорогам место выбирать, где живой огонь тереть.
     Сухой Мартын выбрал для этого барскую березовую  рощу  за  волоком,  но
Михаил Андреевич не позволил здесь добывать огня,  боясь,  что  лес  сожгут.
Принасупилось крестьянство и повело Мартына по другим путям, и  стал  Мартын
на взлобочке за гуменником и молвил:
     - Вот тутотка тоже нам будет, православные,  Господу  помолиться  и  на
бродячую смерть живой огонь пустить.
 Но Михаил Андреевич и здесь  не  дозволил  этой  радости:  неладно  ему
казалось соседство огня со скирдами сухой ржи и пшеницы.
     Вдвое против прежнего огорчились мужики, и прошло  сквозь  них  лукавое
слово, что не хочет барин конца беде их и  горести  и  что,  напротив  того,
видно, любо ему гореванье их, так как и допреж сего не хотел он ни мудреного
завода своего ни ставить, ни выгнать покупной скот, от которого  вокруг  мор
пошел.
     И ворча про себя,  повел  народ  Сухого  Мартына  на  третий  путь:  на
соседнюю казенную землю.  И  вот  стал  Мартын  на  прогалине,  оборотясь  с
согнутою спиной к лесничьей хате, а лицом - к бездонному болоту, из которого
течет лесная река; сорвал он с куста три кисти алой рябины, проглотил из них
три зерна, а остальное заткнул себе за ремешок старой рыжей шляпы и,  обведя
костылем по воздуху вокруг всего  леса,  топнул  трижды  лаптем  по  мерзлой
грудей, воткнув тут костыль, молвил:
     - Здесь, ребята, сведем жив огонь на землю!
     Снял Мартын с своей  седой  головы  порыжелый  шлык,  положил  на  себя
широкий крест и стал творить  краткую  молитву,  а  вокруг  него,  крестяся,
вздыхая и охая, зашевелились мужики, и на том самом месте, где бил  в  груду
Мартынов лапоть, высился уже длинный шест и  на  нем  наверху  торчал  голый
коровий череп.
     Место было облюбовано и занято, и  было  то  место  не  барское,  а  на
государевой земле, в Божьем лесу, где, мнилось мужикам, никто  им  не  может
положить зарока низвесть из древа и воздуха живой огонь на землю.
     И повелел потом мужикам Сухой Мартын, чтобы в каждой  избе  было  жарко
вытоплена подовая печь и чтоб и стар и млад, и парень, и девка, и старики, и
малые ребята, все в тех печах перепарились, а женатый народ  с  того  вечера
чтобы про жен позабыл до самой до той поры, пока сойдет  на  землю  и  будет
принесен во двор новый живой огонь.
     О сумерках Ковза кузнец и дурачок Памфилка из двора во  двор  пошли  по
деревне повещать народу мыться и чиститься, отрещися жен и готовиться видеть
"Божье чудесо". Подойдут к волоковому окну, стукнут палочкой, крикнут:
     "Печи топите, мойтеся,  правьтеся,  жен  берегитеся:  завтра  огонь  на
коровью смерть!" - И пойдут далее.
     Не успели они таким образом обойти деревню из двора во двор, как уж  на
том конце, с которого они начали, закурилася  не  в  урочный  час  лохматая,
низкая кровля, а через час все большое село, как кит на море, дохнуло: сизый
дым взмыл кверху как покаянный вздох о  греховном  ропоте,  которым  в  горе
своем согрешил народ, и, разостлавшись  облаком,  пошел  по  поднебесью;  из
щелей и из окон пополз на простор густой потный пар... и из темных дверей то
одной, то другой избы стали выскакивать докрасна взогретые  мужики.  Тут  на
морозце терлись они горстями молодым, чуть покрывавшим землю снежком и снова
ныряли, как куклы, в ящик.
     Еще малый час, и все это стихло: село  погрузилось  в  сон.  В  воздухе
только лишь пахло стынущим паром да, глухо кряхтя,  канали  жизнь  в  темных
хлевушках издыхающие коровы. Да еще снилося многим сквозь крепкий сон, будто
вдоль по селу прозвенела колокольцем тройка,  а  молодым  бабам,  что  спали
теперь, исполняя завет Сухого Мартына, на горячих печах,  с  непривычки  всю
ночь до утра мерещился огненный змей; обвивал он их своими жаркими кольцами;
жег и путал цепким хвостом ноги резвые; туманил глаза, вея на них  крыльями,
не давал убегать, прилащивал крепкою чарой,  медом,  расписным  пряником  и,
ударяясь о сыру землю, скидывался от разу стройным  молодцом,  в  картузе  с
козырьком на лихих кудрях, и ласкался опять и тряс  в  карманах  серебром  и
орехами, и где силой, где ухваткой улещал и обманывал.
     И пронесся он, этот огненный змей, из двора во двор, вдоль всего села в
архангельскую ночь, и смутил он там все, что было живо и молодо, и прошла  о
том весть  по  всему  селу:  со  стыда  рдели,  говоря  о  том  одна  другой
говорливые, и никли робкими глазами скромницы, никогда не  чаявшие  на  себя
такой напасти, как слет огненного змея.
     Сухой Мартын сам только головой  тряс,  да  послал  ребят,  чтоб  около
коровьей головы в Аленином Верху повесили  сухую  змеиную  сорочку  да  двух
сорок вниз головами, что и было исполнено.
Глава тринадцатая. События ближатся
...- Нет-с, извините, я только не помню теперь, где  это  я  читал,  но  я
непременно где-то читал об этаких эпидемических  случаях...  Ей-Богу  читал,
ей-Богу читал!
     - Что ж, очень может быть, что и читал: вздору всякого много написано.
     - Нет, ей-Богу, я читал, и вот позвольте вспомнить,  или  в  книжке  "О
явлении духов", или в сборнике Кроу, о котором  когда-то  здесь  же  говорил
Водопьянов.
...Осень опоздала, и день восьмого ноября был еще без санного  пути,  хотя
земля вся  сплошь  была  засеяна  редким  снежком.  Утро  было  погожее,  но
бессолнечное.

  -  А  вот  и  кстати  наш  почтенный   генерал:   ответите   ли,   ваше
превосходительство, на вопрос: в какое время люди должны обедать?
     - Говорят, что какой-то классический мудрец сказал, что "богатый  когда
хочет-с, а бедный когда может-с".
     - А вот и выходит,  что  ваш  мудрец  классически  соврал!  -  зачастил
Бодростин, - у нас бедный обедает когда может, а богатый - когда  ему  мужик
позволит.
     Генерал этого не понял, а  Бодростин,  полюбовавшись  его  недоумением,
объяснил ему,  что  мужики  еще  вчера  затеяли  добывать  "живой  огонь"  и
присылали депутацию просить, чтобы сегодня в сумерек во всем господском доме
были потушены все огни и залиты дрова в печках, так чтобы нигде не  было  ни
искорки, потому что иначе добытый новый огонь не будет иметь своей  чудесной
силы и не попалит коровьей смерти.
     - Я им,  разумеется,  отказал,  -  продолжал  Бодростин.  -  Помилуйте,
сколько дней им есть в году, когда могут себе делать всякие глупости,  какие
им придут в голову, так нет, - вот подай им непременно сегодня, когда у меня
гости. - "Ноне, говорят, Михаил  Архангел  живет,  он  Божью  огненную  силу
правит: нам в этот самый в его день надыть".
     - Ну, уж я слуга покорный, - по их дудке  плясать  не  буду.  Велел  их
вчера прогнать, а они сегодня утром еще где тебе  до  зари  опять  собрались
чуть не всею гурьбой, а теперь опять... Скажите, пожалуйста, какая  наглость
и ведь какова настойчивость. Видели вы их?
     - Да-с, видел-с, - отвечал генерал.
     - Не отходят прочь да и баста. Три раза посылал отгонять -  нет,  опять
сызнова тут.  Ведь  это...  воля  ваша,  нельзя  же  позволять  этим  лордам
проделывать всякие штуки над разжалованным дворянством!..
Глава шестнадцатая. Живой огонь
     Тайнодействие с огнем началось гораздо ранее, чем  гости  в  господском
доме сели за праздничную трапезу. Убогий обед на селе у крестьян  отошел  на
ранях, и к полдню во всех избах был уже везде залит огонь, и  люди  начинали
снаряжаться на огничанье. При деле нужны были немалые распорядки,  и  потому
Сухой Мартын, видя, что Ковза-кузнец уже с ног сбился, а в  Памфилке-дурачке
нет ему никакой помощи, взял себе еще двух положайников, десятского  Дербака
да захожего ружейного слесаря, который называл себя без имени Ермолаичем,  -
человека, всех удивлявшего  своим  досужеством.  Он  всего  с  неделю  зашел
откуда-то сюда и всем понравился. Кому завязанное ремнем ружьишко  поправил,
кому другою какою угодой угодил, а наипаче баб обласкал  своим  досужеством:
той замок в скрыне справил, той фольгой всю божницу  расцветил,  той  старую
прялку так наладил, что она так и гремит его славу по всему селу.
     Все эти четыре человека: Ковза-кузнец, дурак Памфил, Дербак десятский и
захожий слесарь Ермолаич, тотчас после обеда, разделясь попарно, обошли  все
село и заглянули в каждую печь и залили сами во всяком доме всякую  искорку;
повторили строго-настрого всем и каждому, чтобы, Боже упаси, никто  не  смел
ни серинки вздуть, ни огнивом в кремень ударить, а наипаче трубки не курить.
Затем настал час запирать избы и задворки и всего осторожнее крепко-накрепко
защитить коровьи закуты,  положив  у  каждой  из  них  пред  дверью  крестом
кочергу, помело и лопату. Это  необходимая  предосторожность,  чтобы,  когда
сойдет живой  огонь  и  мертвая  мара  взметнется,  так  нельзя  было  ей  в
какой-нибудь захлевушине спрятаться.
     Наказов этих никому не надо  было  повторять:  все  они  исполнялись  в
точности, и еще на дворе было довольно светло, как все, что  нужно  было,  в
точности выполнено: лопаты, кочерги были разложены, и крестьяне,  и  стар  и
млад снаряжались в путь.
     Многие мужики даже уже  тронулись:  нахлобучив  шапки,  они  потянулись
кучками через зады к Аленину Верху,  а  за  ними,  толкаясь  и  подпрыгивая,
плелися подростки обоего пола. Из последних у каждого были в  руках  у  кого
черенок, у кого старая черная корчажка, - у двух  или  у  трех  из  наиболее
зажиточных дворов висели на кушаках фонари  с  сальными  огарками,  а  кроме
того, они волокли в охапках лучину и сухой хворост.
     Короткий осенний день рано сумеречил, и только что чуть начало  сереть,
на пороге Старостиной избы показался седой главарь всей  колдовской  справы,
Сухой Мартын, а с ним его два положайника; прохожий Ермолаич с балалайкой  и
с дудкой, и Памфилка-дурак с  своею  свайкой.  Кузнеца  Ковзы  и  десятского
Дербака уже не было: они ранее ушли в Аленин Верх  с  топорами  и  веревками
излаживать последние приготовления к добыче живого огня. С ними ушло много и
других рукодельных людей, а остальные  сплошною  вереницей  выходили  теперь
вслед за главарем, который тихо  шагал,  неся  пред  собой  на  груди  образ
Архангела  и  читая  ему  шепотом  молитву  неканонического   сложения,   да
безнадежный плач понапрасну надрывавших себя грудных  детей,  покинутых  без
присмотра в лубочных зыбках.
     Все остальное как вымерло, и на пустую деревню с нагорья  светили  лишь
праздничные огни двухэтажных господских палат, и оттуда же  сквозь  открытые
форточки окон неслись с высоких хор звуки пиршественной музыки,  исполнявшей
на эту пору известный хор из "Роберта":
                      "В закон, в закон себе поставим
                      Для радости, для радости лишь жить".
     Теперь это еще более напоминало "Пир во время чумы" и  придавало  общей
картине зловещий характер, значение которого вполне можно  было  определить,
лишь заглянув под нахлобученные шапки  мужиков,  когда  до  их  слуха  ветер
доносил  порой  вздымающие  сердце  звуки   мейерберовских   хоров.   Яркое,
праздничное освещение дома мутило их глаза и гнело разум досадой на невнятую
просьбу их, а настрадавшиеся сердца  переполняло  страхом,  что  ради  этого
непотушенного огня "живой огонь" или совсем не сойдет на землю, или же  если
и сойдет, то будет недействителен.
     Тьмы тем злых пожеланий и проклятий летели сюда на эти звуки и на  этот
огонь, из холодного Аленина  Верха,  где  теперь  одни  впотьмах  валяли  из
привезенного воза соломы огромнейшую чучелу мары, меж тем как другие  путали
и цепляли множество вожжей  к  концам  большой  сухостойной  красной  сосны,
спиленной и переложенной на козлах крест-накрест  с  сухостойною  же  черною
липой.
     Барское пиршество и опасения занесенной Висленевым тревоги, что и здесь
того гляди  барским  рачением  последует  помеха,  изменяли  характер  тихой
торжественности, какую имело дело во время сборов, и  в  души  людей  начало
красться раздражение, росшее  быстро.  Мужики  работали,  супясь,  озираясь,
толкая друг дружку и ворча, как медведи.
     Но вот наконец все налажено: высокая соломенная кукла мары  поднята  на
большой камень, на котором надлежит ее сжечь живым огнем, и стоит она  почти
вровень с деревьями: по древяным ветвям навешана длинная  пряжа;  в  кошелке
под разбитым громом  дубом  копошится  белый  петух-получник.  Сухой  Мартын
положил образ Архангела на белом ручнике на высокий пень спиленного  дерева,
снял шляпу и, перекрестясь, начал молиться.
     Мужики делали то же самое, и сердца их укрощались духом молитвы.
     - Теперь все ли, робя?
     - Все.
     Сухой Мартын накрылся шляпой, за ним то же сделали другие.
     - Бабы в своем ли уповоде?
     - За мостом стоят, огня ждут, - отвечали положайники.
     - Сторожухи чтобы на всех дорогах глядели.
     - Глядят.
     - Никого чтобы не пускали, ни конного, ни пешего, а наипаче с огнем!
     - По две везде стоят, не пустят.
     - Кто силом попрет, живому не быть!
     - Не быть!
     - Ну и с Господом!
     Главарь и мужики опять перекрестились. Сухой Мартын сел верхом на ствол
сосны, положенной накрест утвержденной на козлах  липы,  а  народ  расхватал
концы привязанных к дереву вожжей.
     Сухой Мартын поблагословил воздух на  все  стороны  и,  выхватив  из-за
пояса топор, воткнул его пред собой в дерево.
     Народ тихим, гнусливым унисоном затянул:
                            Помоги, архангелы,
                            Помоги, святители:
                            Добыть огня чистого
                            С древа непорочного.
     По мере того как допевалось это заклинательное моленье,  концы  веревок
натягивались, как струны, и с последним звуком слился звук визжащего трения:
длинное бревно челноком заныряло взад и вперед по другому бревну,  а  с  ним
замелькал то туда, то сюда старый Сухой Мартын. Едва держась на своем полете
за воткнутый топор, он быстро начал впадать от качания  в  шаманский  азарт:
ему  чудились  вокруг  него  разные  руки:  черные,  белые,  меднокованые  и
серебряные, и все они тянули его и качали, и сбрасывали, а он им  противился
и выкликал:
     -  Вортодуб!  Вертогор!  Трескун!  Полоскун!  Бодняк!  Регла!   Авсень!
Таусень! Ух, бух, бух, бух! Слышу соломенный дух! Стой, стой! Два супостата,
Смерть и Живот, борются и огнем мигают!
     И Сухой Мартын соскочил с бревна и, воззрясь из-под рваной  рукавицы  в
далекую темь, закричал:
     - Чур, все ни с места! Смерть или Живот!
Глава семнадцатая. Ларисина тайна
...Пред ними на полу вертелся Жозеф Висленев, с  окровавленными  руками  и
лицом, на котором была размазанная и смешанная с потом кровь.
     - Убийца! - вскрикнула страшным голосом Лара.
Глава восемнадцатая. Соломенный дух
     Когда господа выехали смотреть огничанье, на дворе уже стояла свежая  и
морозная ночь. Ртуть в  термометрах  на  окнах  бодростинского  дома  быстро
опускалась, и из-за углов надворных строений порывало сухою студеною  пылью.
Можно было предвидеть, что погода разыграется;  но  в  лесу,  где  крестьяне
надрывались над добыванием огня, было тихо. Редкие  звезды  чуть  мерцали  и
замирали; ни одна снежинка не  искрилась  и  было  очень  темно.  Стороннему
человеку теперь нелегко попасть сюда, потому что не только сама поляна, но и
все ведущие к ней дороги тщательно оберегались от захожего и заезжего. С той
минуты, как Сухому Мартыну что-то привиделось, досмотр  был  еще  строже.  В
морозной мгле то тихо выплывали и исчезали, то быстро скакали взад и  вперед
и  чем-то  размахивали  какие-то  темные  гномы  -  это  были  знакомые  нам
сторожевые бабелины, вооруженные тяжелыми цепами. Чем ближе к Аленину верху,
тем  патрули  этих  амазонок  становились  чаще  и  духом   воинственнее   и
нетерпеливее. Дело с огнем не ладилось. С тех  пор,  как  Сухой  Мартын  зря
перервал работу, терли они дерево час, трут другой,  а  огня  нет.  Засинеет
будто что-то на самой стычке деревьев и даже сильно горячим пахнет,  а  огня
нет. Мужики приналягут, сил и рук не щадят, но все попусту... все сейчас же,
как словно по злому наговору, и захолоднеет: ни дымка,  ни  теплой  струйки,
точно все водой залито.
     - Дело нечисто, тут  что-то  сделано,  -  загудел  народ  и,  посбросав
последнее платье с плеч, мужики так отчаянно заработали, что на плечах у них
задымились рубахи; в воздухе стал потный пар, лица раскраснелись, как  репы;
набожные восклицания и дикая ругань перемешивались в один нестройный гул, но проку все нет; дерево не дает огня.
     Кто-то крикнул, что не хорошо место.
     Слово это пришлось по сердцу: мужики решили перенести  весь  снаряд  на
другое место. Закипела новая  работа:  вся  справа  перетянулась  на  другую
половину поляны; здесь  опять  пропели  "помоги  святители"  и  стали  снова
тереть, но опять без успеха.
     - Две тому причины есть: либо промеж нас есть кто нечистый, либо  всему
делу вина, что в барском доме старый огонь горит.
     Нечистым себя никто не признал, стало быть, барский дом виноват,  а  на
него власти нет.
     - Это баре вредят, - проревело в народе.
     Сухой Мартын исшатался и полуодурелый сошел с  дерева,  а  вместо  него
мотался на бревне злой Дербак. Он сидел  неловко;  бревно  его  беспрестанно
щемило то за икры, то  за  голени,  и  с  досады  он  становился  еще  злее,
надрывался, и не зная, что делать, кричал, подражая  перепелу:  "быть-убить,
драть-драть, быть-убить,  драть-драть".  Высокие  ели  и  сосны,  замыкавшие
кольцом поляну, глядели и точно заказывали, чтобы звучное эхо  не  разносило
лихих слов.
     Неподалеку в стороне, у корней старой ели, сидел  на  промерзлой  кочке
Сухой Мартын. Он с трудом  переводил  дыхание  и,  опершись  подбородком  на
длинный костыль, молчал; вокруг него, привалясь кто  как  попало  на  землю,
отдыхали безуспешно оттершие свою очередь мужики и раздраженно  толковали  о
своей незадаче.
     Мужики, ища виноватого, метались то на того, то на другого; теперь  они
роптали на Сухого Мартына, что негоже место взял. Они утверждали,  что  надо
бы тереть на задворках, но обескураженный  главарь  все  молчал  и  наконец,
собравшись с духом, едва молвил: что они бают не дело, что огничать надо  на
чистом месте.
     - Ну так надо было стать на поле, - возразил  ему  какой-то  щетинистый
спорщик.
     - На поле, разумеется, на поле: поле от лешего дальше и Богу милее, ено
христианским потом полито, - поддержал спорщика козелковатый голос.
     - Лес Богу ближе, лес в небо дыра, - едва дыша отвечал Сухой Мартын,  -
а против лешего у нас на сучьях пряжа развешана.
     - Леший на пряжу никак не пойдет, - проговорил кто-то в пользу Мартына.
     - Ему нельзя, он, если сюда ступит, сейчас в пряжу запутается, - пропел
второй голос.
     - Ну так надо было стать посреди лесу, чтобы к Божьему слуху  ближе,  -
возразил опять спорщик.
     - Божье ухо во весь  мир,  -  отвечал,  оправляясь,  Мартын  и  зачитал
искаженный текст псалма: "Живый в помощи Вышняго".
     Это всем очень понравилось.
     Мужики внимали сказанию о необъятности Божией силы и  власти,  а  Сухой
Мартын, окончив псалом, пустился своими красками изображать величие  творца.
Он описывал, как Господь облачается небесами, препоясуется зорями, а  вокруг
него ангелов больше, чем просяных зерен в самом большом закроме.
     Мужики,  всегда  любящие  беседу  о  грандиозных   вещах,   поглотились
вниманием и приумолкли: вышла даже пауза, в конце которой молодой голос робко запытал:
     - А правда ли, что Бог старый месяц на звезды крошит?
     - Неправда, - отвечал Мартын.
     - Чего он их станет из старого крошить, когда от него нам  всей  новины
не  пересмотреть,  а  звезды  окна:  из  них  ангелы  вылетают,  -  возразил
начинавший передаваться на Мартынову сторону спорщик.
     - Ну, это врешь, - опроверг его козелковатый голос. - На что ангел ста-
нет в окно сигать? Ангелу во всем небеси везде дверь, а звезда пламень,  она
на то поставлена, чтоб гореть, когда месяц спать идет.
     - Неправда; а зачем она  порой  и  тогда  светит,  когда  месяц  яснит?
Астроном сбился этим  возражением  и,  затрудняясь  отвечать,  замолчал,  но
вместо его в тишине отозвался новый оратор.
     - Звезда стражница, - сказал он, - звезда все видит,  она  видела,  как
Кавель Кавеля убил. Месяц  увидал,  да  испугался,  как  християнская  кровь
брызнула, и сейчас спрятался, а звезда все над Кавелем  плыла,  Богу  злодея
показывала.
     - Кавеля?
     - Нет, Кавеля.
     - Да ведь кто кого убил-то: Кавель Кавеля?
     - Нет, Кавель Кавеля.
     - Врешь, Кавель Кавеля.
     Спор становился очень  затруднительным,  только  было  слышно:  "Кавель
Кавеля", "нет, Кавель Кавеля". На чьей стороне  была  правда  ветхозаветного
факта - различить было невозможно, и дело грозило дойти до брани, если бы  в
ту минуту неразрешаемых  сомнений  из  темной  мглы  на  счастье  не  выплыл
маленький положайник Ермолаич и, упадая от усталости к пенушку, не заговорил
сладким, немного искусственным голосом:
     -  Ух,  устал  я,  раб  Господень,  устал,  ребятушки:  дайте  присесть
посидеть, ваших умных слов послушать.
     И он, перекатясь котом, поместился между мужиков, прислонясь  спиной  к
кочке, на которой сидел Сухой Мартын.
     - О чем, пареньки-братцы, спорили: о страшном  или  о  божественном;  о
древней о бабушке или о красной о девушке? - заговорил  он  тем  же  сладким
голосом.
     Ему рассказали о луне, о звездах и о Кавеле с Кавелем.
     - Ух, Кавели, Кавели, давние  люди,  что  нам  до  них,  братцы,  Божий
работнички: их Бог рассудил, а насчет неба загадка  есть:  что  стоит,  мол,
поле полеванское и много на нем скота  гореванского,  а  стережет  его  один
пастух, как ягодка. И едет он, Божьи людцы, тот пастушок, лесом не хрустнет,
и идет он плесом не всплеснет и в сухой  траве  не  зацепится,  и  в  рыхлом
снежку не увязнет, а кто мудрен да  досуж  разумом,  тот  мне  сейчас  этого
пастушка отгадает.
     - Это красное солнышко, - отозвались хором.
     -  Оно  и  есть,  оно  и  есть,  молодцы  государевы   мужички,   Божьи
молитвеннички. Ух да ребятки! я зову: кто отгадает? а  они  в  одно,  что  и
говорить: умудряет Господь, умудряет. Да и славно же вам тут; ишь полегли  в
снежку, как  зайчики  под  сосенкой,  и  потягиваются,  да  дедушку  Мартына
слушают.
     Сухой Мартын затряс  бородой  и,  покачав  головой,  с  неудовольствием
отозвался, что мало его здесь слушают, что каждый тут про себя хочет большим
главарем быть.
     - А-а, ну это худо, худо... так нельзя, государевы мужички, невозможно;
     нельзя всем главарями быть. - И загадочный Ермолаич начал рассказывать,
что на Божием свете ровни нет: на что-де лес дерево, а и тот в  себе  разный
порядок держит. -  Гляньте-ка,  вон  гляньте;  видите  небось:  все  капралы
поскидали кафтаны, а вон Божия сосеночка промежду всех другой закон бережет:
стоит вся в листве,  как  егарь  в  мундирчике,  да  командует:  кому  когда
просыпаться и из теплых ветров одежду  брать.  Надо,  надо,  людцы,  главаря
слушаться.
     - А что же его слушать, когда по его команде огня нет, - запротестовали
мужики.
     - Будет еще, Божьи детки,  будет.  Сейчас  нетути,  а  потом  и  будет;
видите, греет, курит, а станут дуть, огня нет. Поры  значит  нет,  а  придет
пора, будет.
     - Говорят, что с того, что в барских хоромах старый огонь сидит?
     - Ну, как  знать,  как  знать,  голуби,  которы  молоды.  Ермолаич  все
старался шутить в  рифму  и  вообще  вел  речь,  отзывавшуюся  искусственною
выделанностию простонародного говора.
     - Нет, это уж мы верно знаем, - отвечал Ермолаичу спорливый мужик.
     - Да; нам баил сам пегий барин, что помещик,  байт,  огонь  нарочно  не
хочет гасить.
     - Когда он это баил, пегий барин? - переспросил Ермолаич и,  в  десятый
раз с величайшим  вниманием  прослушав  краткое  изложение  утренней  беседы
Висленева с мужиками за гуменником, заговорил:
     - Ну его, ну его, этого пегого барчука, что его слушать!
     - А отчего и не послушать-то? Нет, он все за мужиков всегда рассуждает.
     - Он дело байт: побить, говорит, их всех, да и на что того лучше?
     - Ну дело! легка ли стать!  Не  слушайте  его:  ишь  он  как  шелудовый
торопится, когда еще и баня не топится. Глядите-ка лучше вон, как мужички-то
приналегли, ажно древо визжит!  Ух!  верти,  верти  круче!  Ух!  вот  сейчас
возлетит орел, во рту огонь, а по конец его хвоста и будет коровья смерть.
     Народ налегал; вожжи ходили как струны  и  бревно  летало  стрелой;  но
спорливый мужик у кочки и здесь ворчал под  руку,  что  все  это  ничего  не
значит, хоть и добыли огонь: не поможет дегтярный крест, когда  животворящий
не помог.
     Ермолаич и ему стал поддакивать.
     -  Ну  да,  -  засластил  он  своим  мягким  голоском,  -  кто  спорит,
животворный крест дехтярного завсегда старше, а знаешь  присловье:  "почитай
молитву, не порочь ворожбы".
     Это встретило общее одобрение, и кто-то сейчас  же  завел,  как  где-то
вдалеке с коровьей смертью хотели одни попы крестом да молитвой справиться и
не позволяли колдовать: билися они колотилися, и ничего не вышло. И шел  вот
по лесу мужик, так плохенький беднячок, и коров у него отроду  ни  одной  не
было, а звали его Афанасий и был он травкой подпоясан, а в той-то траве была
трава змеино видище. Вот он идет раз, видит  сидит  в  лесу  при  чащобе  на
пенечке бурый медведь и говорит: "Мужик Афанасий травкой  подпоясан,  это  я
сам и есть коровья смерть, только мне  Божьих  мужичков  очень  жаль  стало;
ступай, скажи, пусть они мне выведут в лес одну белую  корову,  а  черных  и
пестрых весь день за рога держут, я так и быть съем белую корову, и от вас и
уйду". Сделали так по его, как он требовал, сейчас и мор перестал.
     - Да уж медведь степенный зверь, он ни в жизнь не обманет.
     - А степенен да глуп: если он в колоду лапу завязит,  так  не  вытащит,
все когти рвет, а как вынуть, про то сноровки нет.
     - Где же ему сноровки, медведю, взять, - вмешался другой мужик, - вон я
в городе слона приводили - видел: на что больше медведя, а  тоже  булку  ему
дадут, так он ее в себя не жевамши, как купец в комод, положит.
     - Медведь-думец, - поправил третий мужик, - он не глуп, у  него  дум  в
голове страсть как много сидят, а только наружу ничего не выходит, а  то  бы
он всех научил.
     Но спорщик на все это ответил сомненьем и даже не  видал  причины,  для
коей бы коровья смерть медведем сидела. С этим согласились и другие.
     - Да; ведь смерть нежить, у нее лица нет, на что же ей  скидываться,  -
поддержал козелковатый.
     - Как же лица нет, когда она без глаз видит и в церкви так пишется?
     - Да, у смерти лица нет, у нее облик, - вставил  чужой  мужик,  -  один
облик, вот все равно как у кикиморы. У  той  же  ведь  лица  нет...  так  на
мордочке-то ничего не видать, даже никакой облики, вся в кастрику  обвалена,
а все прядет и напрядет себе  в  зиму  семьдесят  семь  одежек,  а  все  без
застежек, потому уж ей застежек пришить нечем.
     - А кащей, вон хоть с ноготь, обличье имеет, у нас дед один его  видел,
так, говорит, личико махонькое-махонькое, как затертый пятиалтынник.
     - Про это и попы не знают, какое у нежити обличие, - отозвался  на  эти
слова звонкоголосый мужичок и сейчас же сам заговорил, что у них в селе есть
образ пророка Сисания и при нем списаны двенадцать сестер лихорадок, все как
есть просто голыми бабами наружу  выставлены,  а  рожи  им  все  повыпечены,
потому что как кто ставит пророку свечу, сейчас самым  огнем  бабу  в  морду
ткнет, чтоб ее лица не значилось.
     - Да и архангел их, этих двенадцать  сестер,  тоже  огненными  прутьями
страсть как порет, чтоб они народ не трясли, - пояснил другой мужик из  того
же села и добавил, как он раз замерзал в пургу и самого архангела видел.
     - Замерзал, - говорит, - я, замерзал и все Егорью молился и стал  вдруг
видеть, что в полугорье недалече сам Егорий середь  белого  снегу  на  белом
коне стоит, позади его яснит широк бел шатер, а  он  сам  на  ледяное  копье
опирается, а вокруг его волки, которые  на  него  бросились,  все  ледянками
стали.
     - А я один раз холеру видел, - произнес еще один голос, и вмешавшийся в
разговор крестьянин рассказал, как пред тем года четыре назад у  них  холере
быть, и он раз пошел весной на двор, вилой  навоз  ковырять,  а  на  навозе,
откуда ни возьмись, петух, сам поет, а перья на нем  все  болтаются:  это  и
была холера, которая в ту пору, значит, еще только прилетела да села.
     Разговор стал сбиваться и путаться: кто-то заговорил, что на Волхове на
реке всякую ночь гроб плывет, а мертвец ревет, вокруг свечи  горят  и  ладан
пышет, а покойник в вечный колокол бьет и на Ивана-царя грозится.  Не  умолк
этот рассказчик, как другой стал сказывать, куда  кони  пропадают,  сваливая
все то на вину живущей где-то на турецкой земле  белой  кобылицы  с  золотою
гривой, которую если только конь заслышит, как она  по  ночам  ржет,  то  уж
непременно уйдет к ней, хоть его за семью замками на цепях  держи.  За  этим
пошла речь о замках, о разрыв-траве и как ее узнать, когда сено косят и косы
ломятся, что разрыв-трава одну кошку не разрывает, но что за то  кошке  дана
другая  напасть:  она  если  вареного   гороху   съест,   сейчас   оглохнет.
Оказывалось, впрочем, что и ей еще не хуже всех, потому  что  мышь,  если  в
церкви под царские врата шмыгнет, так за то летучей должна скинуться.
     Беседа эта на  всех,  кто  ее  слушал,  производила  тихое,  снотворное
впечатление, такое, что и строптивый мужик не возражал, а Ермолаич, зевая  и
крестя рот, пропел: да, да, все всему глас подает, и  слушает  дуброва,  как
вода говорит: "побежим, побежим", а бережки шепотят: "постоим,  постоим",  а
травка зовет: "пошатаемся". Но с этим  рассказчик  быстро  встал  и  за  ним
торопливо вскочили другие.  Великое  тайнодействие  на  поляне  совершалось:
красная сосна, врезаясь в черную липу, пилила пилой, в воздухе сильно  пахло
горячим деревом и смолой и прозрачная синеватая светящаяся нитка  мигала  на
одном месте в воздухе.
     - Ну, ну, сынки-хватки, дочки-полизушки: наляжь! - крикнул, бросаясь  к
добычникам, Ермолаич.
     Еще секунда, и огонь добыт; сынки-хватки,  дымяся  потом,  еще  сильней
налегли; дочки-полизушки сунулись к дымящимся бревнам  с  пригоршнями  сухих
стружек и с оттопыренными  губами,  готовыми  раздуть  затлевшуюся  искру  в
полымя, как вдруг натянутые безмерным усердием концы веревок лопнули; с этим
вместе  обе  стены  трущих  огонь  крестьян,   оторвавшись,   разом   упали:
расшатанное бревно взвизгнуло, размахнулось и многих больно зашибло.
     Послышались тяжкие стоны, затем хохот, затем  в  разных  местах  адский
шум, восклик, зов на помощь и снова стон ужасный,  отчаянный;  и  все  снова
затихло,  точно  ничего  не  случилось,  меж   тем   как   произошло   нечто
замечательное: Михаила Андреевича Бодростина  не  стало  в  числе  живых,  и
разрешить, кто положил его на месте, было не легче,  чем  разрешить  спор  о
Кавеле и Кавеле.
Глава девятнадцатая. Коровья смерть
...Это двигались огничане Аленина Верха: они, наконец, добыли огня, сожгли
на нем чучелу Мары; набрали в чугунки и корчажки зажженных лучин и тронулись
было опахивать землю, но  не  успели  завести  борозды,  как  под  ноги  баб
попалось мертвое и уже окоченевшее  тело  Михаила  Андреевича.  Эта  находка
поразила крестьян неописанным ужасом; опахиванье было забыто и  перепуганные
мужики с полунагими бабами в недоумении и страхе потащили на господский двор
убитого барина. Кортеж был необычайный!
     Полуобнаженные женщины в длинных рубахах, с расстегнутыми воротниками и лицами,  размазанными  мелом,  кирпичом  и  сажей;  густой  желто-сизый  дым пылающих головней и красных угольев, светящих  из  чугунков  и  корчажек,  с которыми огромная толпа мужиков ворвалась в дом, и среди этого дыма  коровий череп на шесте, неизвестно для чего сюда попавший, и тощая вдова в саване  и с глазами без век; а на земле труп с распростертыми окоченевшими  руками,  и тут же суетящиеся и не  знающие,  что  делать,  гости.  Все  это  составляло фантастическую картину немого и холодного ужаса. Здесь не было ни  слез,  ни воплей, ни укоризн и вздохов, а один столбняк  над  трупом...  И  над  каким трупом! Над трупом человека, который час тому  назад  был  здоров  и  теперь лежал обезображенный, испачканный,  окоченевший,  с  растопыренными,  вперед вытянутыми руками. Руки мертвеца окостенели  обе  в  напряженном  положении; точно он на кого-то указывал, или к кому-то взывал о защите и отмщении,  или от  кого-то  отпихивался.  К  довершению  картины  труп  имел  правый   глаз остолбенелый,  с  открытыми   веками,   а   левый   -   прищуренный,   точно подсматривающий  и  подкарауливающий;  язык  был   прикушен,   темя   головы совершенно плоско: оно раздроблено, и  с  него,  из-под  седых,  сукровицей, мозгом и грязью смоченных волос, на самые глаза  надулся  багровый  кровяной подтек. Ко всему этому, для  полноты  впечатления,  надлежит  еще  прибавить бедного Висленева,  который,  приседая,  повисал  на  руках  схвативших  его лакеев; так  появился  он  на  пороге  и,  водя  вокруг  безумными  глазами, беззвучно шептал: "обещанное ждется-с; да, обещанное ждется".
Глава двадцатая. Нежить мечется
     К смерти, как и ко всему  на  свете,  можно  относиться  различно:  так
создан свет, что где хоть два есть человека, есть и два взгляда на  предмет.
В те самые минуты, когда приговоренный  Нероном  к  смерти  эпикуреец  Люций
шутит, разделяющий судьбу его стоик Сенека  говорит:  "В  час  смерти  шутки
неприличны, смерть - шаг великий, и есть смысл в  Платоновском  ученьи,  что
смерть есть миг перерожденья", но оба они умирают  со  своими  взглядами  на
смерть, и нет свидетельств, кто из них более прав был  в  своих  воззрениях.
Тем не менее, "небытие ль нас ждет" или "миг  перерожденья",  смерть  -  шаг
слишком серьезный, и мертвец, лежащий пред нашими глазами, всегда производит
впечатление тяжелого свойства. Но и в этом случае  человек,  видимо,  платит
дань  внешним  условиям  и  относится   к   значению   лежащего   пред   ним
"вещественного  доказательства"  его  земной   временности,   под   влиянием
обстановки  и  обстоятельств.   Нагой   труп,   препарированный   на   столе
анатомического театра, или труп, ожидающий судебно-медицинского  вскрытия  в
сарае съезжего полицейского дома, и  труп,  положенный  во  гробе,  покрытый
парчой, окажденный ладаном и освещенный мерцанием погребальных свеч,  -  это
все трупы, все останки существа, бывшего человеком,  те  же  "кожные  ризы",
покинутые на тлен и разрушение, но чувства, ощущаемые людьми при  виде  этих
совершенно однокачественных и  однозначных  предметов,  и  впечатления,  ими
производимые, далеко не одинаковы. Труп безгласен, покойник многовнушителен.
Не только ученый анатом,  проводящий  всю  жизнь  в  работе  над  трупами  в
интересах науки, но даже огрубелый палач не сохраняет полного равнодушия при
виде  трупа,  положенного  во  гробе  и  обставленного  всем,   чем   крепка
христианская  могила.  Впечатление  это   еще   более   усиливается,   когда
снаряженный к погребению труп вчера еще был человек,  нами  близко  знаемый,
вчера живой, нынче безгласный, с изменившимся, обезображенным  ликом,  каков был теперь Бодростин.
Глава двадцать вторая. Бунт
- Он хитер, ух как хитер, - говорил речистый рассказчик, имевший  самое
высокое мнение о черте, - Он возвел Господа на крышу и говорит: "видишь  всю
землю, я ее всю тебе и отдам, опричь оставлю себе одну Орловскую да  Курскую
губернии". А Господь говорит: "а зачем ты мне Курской да Орловской  губернии
жалеешь?" А черт  говорит:  "это  моего  тятеньки  любимые  мужички  и  моей
маменьки приданая вотчина, я их отдать никому не смею",
     Но в это время колокольчик раздался еще слышнее,  и  народ  зашевелился
даже в избах; по печам, припечкам,  на  лавках,  на  полатях  и  на  пыльных
загнетках послышался шорох и движение,  и  люди  одним  многоустным  шепотом
произнесли ужасное слово: "следство".
     Но вот колокольчик и опять затих, как бы сорвался, и  зато  через  пять
минут послышался ближе и громче, со всеми отливами и переливами  охотничьего
малинового звона.
     - Два, - зашептали на печках, - два звонка-то, а не один.
     - Чего два? Может, их и невесть  сколько:  ишь  как  ремжит  на  разные
стороны. Господи, помилуй нас грешных!
     И точно, последнее мнение было справедливее: когда  звон  колокольчиков
раздался у самой околицы и тысячи мужичьих и бабьих глаз прилегли  к  темным
окнам всех изб, они увидели, как по селу пронеслась тройкой телега,  за  нею
тарантас, другой, и опять телега, и все это  покатило  прямо  к  господскому
дому и скрылось.
     Началось невеселое утро: избы  не  затапливались,  лаптевая  свайка  не
играла в руке мужика, и только веретена кое-как жужжали в руках баб, да и то
скучно и как бы нехотя.
     Но вот начинается и вылазка: из дверей одной  избы  выглянул  на  улицу
зипун и стал - стоит на ветре;  через  минуту  из  другой  двери  высунулась
нахлобученная шапка и тоже застыла на месте; еще минута, и они увидали  друг
друга и поплыли, сошлись, вздохнули и,  не  сказав  между  собою  ни  слова,
потянулись, кряхтя  и  почесываясь,  к  господскому  дому,  на  темном  фасе
которого, та там, то здесь, освещенные окна сияли как огненные раны.
     - Не спят, - шепнул шапке зипун.
     - Где спать! - отвечала, шагая за ним, шапка.
     - Грех...
     И оба пешехода вдруг вздрогнули и бросились в  сторону:  по  дороге  на
рысях проехали два десятка казаков с пиками и нагайками,  с  головы  до  ног
покрытые снегом. Мужики сняли шапки и поплелись по тому же  направлению,  но
на полувсходе горы, где стояли хоромы, их опять потревожил конский  топот  и
непривычный мирному сельскому слуху брязг оружия. Это  ехали  тяжелою  рысью
высланные из города шесть жандармов и впереди их старый усатый вахмистр.
     Завидев этих грозных, хотя не воюющих воинов, мужики залегли в межу  и,
пропустив жандармов, встали,  отряхнулись  и  пошли  в  обход  к  господским
конюшням, чтобы поразведать чего-нибудь от знакомых конюхов, но кончили тем,
что только повздыхали за углом на скотном дворе и повернули  домой,  но  тут
были поражены новым сюрпризом: по огородам, вокруг села, словно журавли  над
болотом, стояли шагах в двадцати друг от друга пехотные солдаты с ружьями, а
посреди деревни,  пред  запасным  магазином,  шел  гул:  здесь  расположился
баталион, и прозябшие солдатики поталкивали друг друга, желая согреться.
     Все ждали беды и всяк, в свою очередь, был готов на нее, и беда шла как
следует дружным натиском,  так  что  навстречу  ей  едва  успевали  отворять
ворота.
Примечания
Впервые - Русский вестник. - 1870. -  10-12; 1871. -  1-8, 10.
Ренан  Жозеф  Эрнест  (1823-1892)  -  французский  писатель,   историк,
востоковед. В своих трудах "История происхождения христианства"  и  "История
израильского народа" критически рассматривал библейские сюжеты.
..."тайна сия велика есть"...  -  слова  из  Послания  к  Ефесянам  св.
апостола Павла (5 : 32), читаемого во время православного обряда венчания.