|
 Сегодня снова я пойду
Туда, на жизнь, на торг, на рынок,
И войско песен поведу
С прибоем рынка поединок
Жарбог! Жарбог!
Я в тебя грезитвой мечу,
Дола славный стаедей,
О, взметни ты мне навстречу
Стаю вольных жарирей.
Жарбог! Жарбог!
Волю видеть огнезарную
Стаю легких жарирей,
Дабы радугой стожарною
Вспыхнул морок наших дней
Велимир Хлебников. И понял вдруг: нет времени
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_982.htm
Учитель и ученик
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_986.htm
Радио будущего
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_914.htm
Огнивом-сечивом высек я мир,
И зыбку-улыбку к устам я поднес,
И куревом-маревом дол озарил,
И сладкую дымность о бывшем вознес
 В пору, когда в вырей
Времирей умчались стаи,
Я времушком-камушком игрывало,
И времушек-камушек кинуло,
И времушко-камушко кануло,
И времыня крылья простерла
Вихрем бессмертным, вихрем единым,
Все за свободой - туда.
Люди с крылом лебединым
Знамя проносят труда.
Жгучи свободы глаза,
Пламя в сравнении - холод.
Пусть на земле образа!
Новых напишет их голод...
Двинемся вместе к огненным песням,
Все за свободу - вперед!
Если погибнем - воскреснем!
Каждый потом оживет.
Двинемся в путь очарованный,
Гулким внимая шагам.
Если же боги закованы,
Волю дадим и богам
...говорят, что искусство должно
равняться по науке и технике. Но разве не был за тысячу
лет до воздухоплавания сказочный ковер-самолет; так
ли художник должен стоять на запятках у науки, быта,
события, а где ему место для предвидения, для пророчества?
Из поэмы - Вы, привыкшие видеть жизнь...  Ах,
если бы! Если бы это!
И я свирел в свою свирель
И мир хотел в свою хотель.
Мне послушные свивались звезды
в плавный кружеток.
Я свирел в свою свирель,
выполняя мира рок...
Ах, если бы это!
Мне много ль надо?
Коврига хлеба
И капля молока.
Да это небо,
Да эти облака!
Среди безоблачной синевы неба знакомое лицо, вдруг
выступившее на небе, означало чествование населением
своего вождя
Свобода приходит нагая,
Бросая на сердце цветы,
И мы, с ней в ногу шагая,
Беседуем с небом на ты.
Мы, воины, смело ударим
Рукой по суровым щитам:
Да будет народ государем,
Везде, навсегда, здесь и там!.
Пусть девы споют у оконца,
Меж песен о древнем походе,
О верноподданом Солнца
Самосвободном народе
Когда умирают кони - дышат,
Когда умирают травы - сохнут,
Когда умирают солнца - они гаснут,
Когда умирают люди - поют песни
Я умер и засмеялся
Просто большое стало малым,
Малое большим
Просто во всех членах уравненiя Мiра
Знак да заменен
знаком нет.
Таинственная нить уводила меня
В мiр бытия и я узнавал
Вселенную внутри моего кровяного шарика
Люди, когда они любят,
Делающие длинные взгляды
И испускающие длинные вздохи.
Звери, когда они любят,
Наливающие в глаза муть
И делающие удила из пены.
Солнца, когда они любят,
Закрывающие ночи тканью из земель
И шествующие с пляской к своему другу.
Боги, когда они любят,
Замыкающие в меру трепет вселенной,
Как Пушкин - жар любви горничной Волконского
Очи Оки
Блещут вдали
1911-1912
Каждый человек в своей жизни должен найти свое созвучие
себя, и всего (целого)
Мое мнение о стихах сводится к напоминанию о родстве
стиха и стихии
Найти, не разрывая круга корней, волшебный камень
превращенья всех славянских слов одно в другое, свободно
плавить славянские слова - вот мое первое отношение
к слову. Это самовитое слово вне быта и жизненных
польз. Увидя, что корни лишь призрак(и), за которыми
стоят струны азбуки, найти единство вообше мировых
языков, построенное из единиц азбуки, - мое второе
отношение к слову. Путь к мировому заумному языку
Когда я замечал, как старые строки вдруг тускнели,
когда скрытое в них содержание становилось сегодняшним
днем, я понял, что родина творчества - будущее. Оттуда
дует ветер богов слова
Скуфья Скифа
- Идем сюда, - сказал Ка, - где Скифы из Сфинкса по
утрам бегают по золотистому песку.
Лелеемые усталой ладонью ветра, сыпались пески и убегали
дальше то как мука, то как снег, то как золотое море
шумящих тихо-золотистых струн. Рогатая степная змея
подымала голову и после, тихими движениями, набрасывала
себе на глаза песочную шляпу. Золотистый, он с шорохом
просыпался со лба змеи. Жаворонок, недавно прилетевший
из дальней Сибири, садился на черный сучок рога змеи,
на ее засыпанный песком лоб, как на ветку, и погибал
в меткой пасти. Он только что спустился из облачных
хребтов, где они летели вместе, бок о бок, как моряки,
слыша удары грома и поляны тишины заполняя своим пением
жаворонков. Он отдыхал в вечно мерзлой стране на высунувшемся
из крутого берега темно-глиняном, покрытом резьбой
столетий, клыке мамонта. Он ночевал в пространной
глазнице мамонта, а утром, когда их стая, щебеча и
опьяненная полетом, соединяла свои голоса в тот мощный
звучащий собор, который мог бы быть понят отдаленным
громом или отголоском великого пения богов, то человеку
человеческий мир вдруг показался тесным и (меньшим),
чем ранее. Жаворонок, серебряный, с черными рогами,
затрепетал и вдруг поник головой. Его большой черный
глаз, где отражались еще реки Сибири, полузакрылся.
- Я умираю, я тону в лоне смерти, - сказал он, - я,
жаворонок. - Став толще, песчано-золотая змея засыпала
и последним каменным взором с желтым зрачком посмотрела
на каменного льва. Чтобы напоминать молодым людским
волнам о старых гребнях людей, его вытесали из камня
и дали упругий удар хвоста кругом (плененных) бедер,
и полузакрытые глаза, и разрезанные морщинами веков
губы. Он смотрел по-человечески вдаль, полузакрыв
в песках звериные лапы. Случалось, что утренний морок
останавливался около уст шептаться о тайнах столетий.
Скомканные перчатки и скомканный плащ лежали на лапе
льва. И странно было видеть черное сукно на суровом
камне.
В это время малиновый меч солнца упал поперек пустыни,
а черные пятна ночи побежали прочь, и прекрасное пение
бесов донеслось до змеи из глубин мятежного звериного
камня. Что там было, там, в подземельях львиного туловища,
за кругом львиного хвоста? Седой вдохновенный жрец
отодвигал на нити времен новую четку дня. Он стоял
протянув руку. Юноши в венках были внизу. Жрица с
голубыми серо-бледными глазами складывала, согнувшись,
ветки для костра. Веря жрецу и задумавшись, она смотрела
в упор серыми глазами и молчала. Руки ее собирали
травы и бледные лютики, украшающие венки. Жрица молча
смотрела на нас, прекрасно и строго, но веря нам,
и одежды озером падали к ногам Девы с черной повязкой
кругом стана. Хворост, венки и смолы были сложены.
Злаки пустынь, покрытые ручьем серебряного волоса,
круглые и восковозеленые, лежали на круглом камне.
Сквозь черный колодец вынутого камня падал к нам малиновый
луч.
А кругом, как стены храма, с задернутыми облаками
глазами, лежал наполовину человеческий лев. Губка
времени была пролита на его лицо.
- Дети, - сказал жрец, - вот он зажегся, сияющий глагол.
Мы благоговейно слушали его в этом подземелье храма.
Он продолжал дальше:
- Вот большие и малые солнца кружатся во мне. Слышите
ли вы их звук, как они поют, и пение их сливается
морским глаголом с морем солнц, с пением утреннего
неба? И вся слава меня хвалит звездную славу там.
И если мы конебесы (злые глаза осады увидят черный
ветер концов наших грив, пену снежных комьев усталости,
захлестывающие нас удары хвоста). Топот. Еще топот!
Сколько их поднялось на дыбы и гуляет на задних ногах,
грозя передними. Мы заполняем пропасти утесами, на
которых книги, не прочтенные седыми волхвами тысячелетий.
Мы захлестываем себя гривами, спешно набрасывая горный
мост к небу. О, гул восстания! Осада. Деревья, бревна,
осколки законов, горы, веры - все заполняет ров к
замку неба. И улыбка судеб торчит репейником на наших
диких гривах. Черные, белые, золотые, снежные товарищи,
вы походите на крыло орла, клюющего небо!
Стук прервал его мятежный голос.
- Что - там?
- Путешественник с сухой дыней на голове стучит палкой
по камню храма, - ответили мы.
- Добре. Ломка уз еще надежней и верней. Пучина пуз
пылает пеною парней! - огненно заключил он, сходя.
- Вспомним про полузадернутые временем глаза храмозверя.
Вспомним эту губку времени, пролитую мимо глаз! -
он кончил.
Прекрасный удав со свинцовым взглядом и холодным разумом
в них, как будто на дереве, качался у него на руке.
Серо-пепельные пятна свинцово-железным сложным узором
украшали его тело. Он дважды обвил руку - живой думающий
жезл, раскачивающий свое тело.
- Вы, жреческие отроки, расскажите, где вы были? И
ты, сероглазая и бледная, ты, призрак каменной лавки,
вслушайся в таинство другого разума.
Все сели на белые каменные лавки вдоль стен. Утро
кончилось. Все начали свои повести. И первый начал:
- Я сидел в подводной лодке, я склонился над столом-зеркалом.
Журчание воды слышалось сверху и с боков. Мы неслись.
Однообразные волны серым узором плеска покрывали поверхность
зеркала. Но темная черта омрачила море, и на ней были
трубы и дым; на корме были люди. Звонок. Звонки. Шум
подводного выстрела. Бледное пламя! Мы сказали: Хох!
- Мы ложились на дно. Нас обгоняли человеко-похожие
предметы. Так, крутясь, падают листья дерева - в голубой
сумрак дня, и стучались в окна подводной лодки рукой
мертвеца.
Веками раньше, но в тот же вечер, в пустыне дубовых
стволов, под водой гребя веслами, мы, Запорожская
Сечь, подплыли к голубому городу и качались под водой
и сторожили черно-золотые паруса. Под водой мы гребли
веслами. Красное, как сегодня утром, солнце закатывалось
в море. Но сечевики дышали в трубки, держали в руках
смоленые концы весел и тихо качались под водой. Но
вот проплыла ладья. На ней стояло много женщин в белом;
все темные и стройные. Стоя на корме в длинных золотых
кольцах на локтях и ногах, они были дети, ответившие
на синие волны моря черными лучезарными волнами волос.
Они плыли дальше. Наш вождь поплыл вплавь и как утопленник
был принят на ладью. Сытые грабежом, мы поплыли назад.
Пустые дубы чуть заставляли горбиться море, и только
морские хохотуньи, увидя нас, прядали кверху. Морской
шар синел. Мы были у родины. Славянки в золотых волосах
встречали нас у устья реки и пели:
Челнок с заморским витязем
Зовет на берег выйти земь.
Толпе холодных лад
Не надо медных лат.
Мы бросили жребий в синь,
Венком испытуя богинь.
Вернулись! Вернулись! Вернулись!
Знакомые тополи улиц.
Голубые, плакать незачем.
Есть утех колосья резать чем.
Мы тихо зевали, утомленные рассказом, где времена
сияли через времена. И кто-то сказал: Я тот же! Я
не изменился!
Мы встали и разбрелись. Костер дымился над серебристым
пеплом, Но вот священное пламя заколебалось и задвигалось,
как змея, когда она прислушивается к священным звукам.
Все насторожились. Кто-то вошел и шепнул на ухо и
показал на камень змеевласой женщины, стоявшей в сумраке.
Кто-то сказал: Помни об осужденных умереть на заре.
Ах! Сплести еще одно уравнение поцелуев из лесных
озер.
...
Целый день нагой я лежал на песчаной отмели в обществе
двух цапель, изучаемый каким-то мудрецом из племени
ворон. Он не видал еще нагого человека. Я думаю так.
Между тем озеро, полное неясных криков и вздохов,
начинало жить особой ночной жизнью. Вздохи избытка
жизни, покрываемые мрачным кашлем цапель, доносились
от него, похожего на тусклое серебро. Сын Солнца,
женоподобный, темный, в волосах ниже плеч - бывало,
он любовно и нежно расчесывал их большим гребнем,
точно он звал это делать незнакомую девушку, - выходил
из-за костра, и чем сильнее он опускал свой гребень
в темные волосы, тем любовнее и темнее делались его
добрые глаза.
Кружево и белая рубашка женщины оттеняли темную шею
иога. Его ноги, одетые в светлые волосатые штаны белого
(цвета), были обуты в привязанные ремнями подошвы.
...
Я помнил кроваво-золотые пятна на голубовато-белой
голове призрака, золотое пятно его шлема и черный
дым над ним, точно копоть над пламенем свечки.
...
Пустыня молчала. Ночью мы поднялись смотреть коготь
гуся, блиставший в вышине, и освежиться дивным холодом
ночи.
Большие костры изумили нас. Путешественник заснул
и, упав головой, темнелся около ног, закрытый плащом.
- Завтра вы оставите храм, - сказал старик.
К утру, во время черной зари звезд, мы расстались.
- До свиданья, - сказали мы.
Ка увел меня за руку. Прошли месяцы войны.
Мы встретились на севере, у моря, на покрытых соснами
утесах.
Я помнил слова седого жреца: У вас три осады: осада
времени, слова и множеств -. Да, государство людей,
родившихся в одном году. Да, таможенные границы между
поколениями, чтобы за каждым было право на творчество.
Правда, их тела нам не нужны. Но ведь отдельные тела
- листья, а остается еще дуб. Пусть он воет от наших
ударов - что нам до листьев? - их много, и на смену
одному вырастет другой.
Поезда уже были проложены по дну моря; я воспользовался
одним из них. Среди этих утесов, изрытых морщинами,
чьи ноги были вымыты морем, мне нужно было найти Числобога
- бога времени. Один из этих черных утесов, точно
любимец древних (нибелунгов) - зубр, стоял в море
и рога опустил в море. Я шел к нему, шагая по людским
глинам, прилипавшим к подошвам. Глина тихо скрежетала.
Мы (великий союз времцев) относились к людям, как
к мертвой природе.
Китаец, со спрятанной косой, пропустив сквозь ноздри
змею, вышедшую потом изо рта, улыбался узкими глазами
в слезах, приговаривая: Хороший змея, живой змея -.
Потом он носился с гремящей острогой, собирая зрителей,
и высек за что-то маленькую куклу, у которой просил
помощи и чуда.
- Теперь сделает, - лукаво объяснил он свой договор
с небом.
Белая мышь выползла из чашки.
- Живой, - радостно указывал на мышь, - живой.
- Где Числобог? - спросил я его.
Он вынул змею и сказал:
- Ветер знает, моя бог не знает.
- Стрибог, ты синий и могучий, ты, верно, знаешь,
где Числобог?
- Нет, - ответил, - я должен сейчас как буря погнать
над морем стадо ласточек. Спроси Ладу - она среди
лебедей и лелек.
Лада направила к Подаге.
Подага холодно убивала зайца о ружье и в белой шубке
стояла на поляне. Знакомые серо-голубые глаза удивили
меня.
- Числобог? - спросила Подага.- Он стал где-то королем
государства времени.
Две гончие своим зовом прервали разговор. Это меня
удивило. Как Числобог мог стать королем времени? Он
собирает подписи своих первых подданных? (Собственно
королем государства времени был я. У меня есть даже
подписи моих первых подданых...). Легкий вздох вырвался
вслед навсегда исчезнувшей Подаге.
Привыкший везде на земле искать небо, я и во вздохе
заметил и солнце, и месяц, и землю. В нем малые вздохи
земли кружились кругом большого. Что ж, от этого Подага
не вернется. И даже лай ее гончих становится все тише
и тише. Я стал думать про власть чисел земного шара.
Еще уравнение вздохов, потом уравнение смерти. И все.
На этом государстве не будет алой крови, а только
голубая кровь неба. Даже среди животных различают
виды не только по внешнему виду, но и по нравам. Да,
мы искусные и опасные враги и не скрываем этого. (Мы
настолько отделились от людей, что имеем право начать
войну со всем человечеством).
Я был у озера среди сосен. Вдруг Лада на белоструйном
лебеде с его гордым черным клювом подплыла ко мне
и сказала:
- Вот Числобог, он купается.
Я посмотрел в озеро и увидел высокого человека с темной
бородкой, с синими глазами в белой рубахе и в серой
шляпе с широкими полями.
- Так вот кто Числобог, - протянул я разочарованно.-
Я думал, (кто-то) другой!
- Здравствуй же, старый приятель по зеркалу, - сказал
я, протягивая мокрые пальцы.
Но тень отдернула руку и сказала:
- Не я твое отражение, а ты мое.
Я понял это и быстрыми шагами удалился в лес. Море
призраков снова окружило меня. Я этим не смущался.
Я знал, что корень из -1 нисколько не менее вещественно,
чем 1; там, где есть 1, 2, 3, 4, там есть и -1, и
-2, -3, и корень из -1, и корень из -2, и корень из
-3. Где есть один человек и другой, естественный ряд
чисел людей, там, конечно, есть корень из -человека,
и корень из -2 людей и корень из -3 людей и m - людей
= корень из -m людей. Я сейчас, окруженный призраками,
был 1 = корень из -человека.
Пора научить людей извлекать вторичные корни из себя
и из отрицательных людей. Пусть несколько искр больших
искусств упадет в умы современников (дикарей земного
шара). А очаровательные искусства дробей, постигаемые
внутренним опытом!
...
(Я вынул записную книжку и начал читать стихи:)
Жерлянки, жабы, журавика окружали каменный желоб,
где журчал ручей.
Гуж гор гудел голосами грохота гроз в глухом глупце.
Глыбы, гальки, глины, гуд и гул.
Зелено-звонкий змей зыби - зверь зеркал - зой зема
- зоя звезд. И звука зов и зев. Зев зорь зияет зоем
зова звезд. Над зеркалом зеленых злаков - зрачков
зеленых зема, змея звука звонких звезд.
Но плавал плот пленных палачей на пламени полого поля
- пустыне пузыристых пазух и пуз на пенистом пазе
пещерного прага пустот - пружинистой пяткой полуночных
песен и плясок. Пищали пены пестро-пегой пастью и
пули пузырей пучины печи пламенеющей. Их пестует опаска
праздных прагов - еще прыжок пучинной пятки перинных
пальцев прыжок прожег пружинистую пасть пены у пещер.
О, певче-пегие племена!
...
На большом заборе около моря было напечатано: В близком
будущем открывается государство времени.
Каменные рабы, стоя на шахматном чертеже, охватывавшем
часть моря и суши, разрушали друг друга, руководимые
беспроволокой, уснащенные башнями вращающихся пушек,
огненной горечью, подземными и надземными жалами.
Это были большие сложные рабы, требовавшие и количественного
и качественного творчества, выше колоколен, крайне
дорогие, с сложными цветками голов. Невидимые удары
на проволоке воли полководцев руководили действиями
железного, от почки до мозга, воина. Их было 32, которые
не имели права встать на чужую клетку, не разрушив
всеми силами стоявшего на ней противника. Их было
32, выше колоколен каменных рабов. Надев на локоть
щит земного шара, можно было спастись от ударов. (Победитель
в состязании уносит право победителя его пославшему
народу)
6 июля 1916
Саян
1
Саян здесь катит вал за валом,
И берега из мела.
Здесь думы о бывалом
И время онемело.
Вверху широким полотнищем
Шумят тревожно паруса,
Челнок смутил широким днищем
Реки вторые небеса.
Что видел ты? войска?
Собор немых жрецов?
Иль повела тебя тоска
Туда, в страну отцов?
Зачем ты стал угрюм и скучен,
Тебя течением несло,
И вынул из уключин
Широкое весло?
И, прислонясь к весла концу,
Стоял ты, очарован,
К ночному камню-одинцу
Был смутный взор прикован.
Пришел охотник и раздел
Себя от ветхого покрова,
И руки на небо воздел
Молитвой зверолова.
Поклон глубокий три раза,
Обряд кочевника таков.
- Пойми, то предков образа,
Соседи белых облаков. -
На вышине, где бор шумел
И где звенели сосен струны,
Художник вырезать умел
Отцов загадочные руны.
Твои глаза, старинный боже,
Глядят в расщелинах стены.
Пасут оленя и треножат
Пустыни древние сыны.
И за суровым клинопадом
Бегут олени диким стадом.
Застыли сказочными птицами
Отцов письмена в поднебесье.
Внизу седое краснолесье
Поет вечерними синицами.
В своем величии убогом
На темя гор восходит лось
Увидеть договора с богом
Покрытый знаками утес.
Он гладит камень своих рог
О черный каменный порог.
Он ветку рвет, жует листы
И смотрит тупо и устало
На грубо-древние черты
Того, что миновало.
2
Но выше пояса письмён,
Каким-то отроком спасен,
Убогий образ на березе
Красою ветхою сиял.
Он наклонился детским ликом
К широкой бездне перед ним,
Гвоздем над пропастью клоним,
Грозою дикою щадим,
Доской закрыв березы тыл,
Он, очарованный, застыл.
Лишь черный ворон с мрачным криком
Летел по небу, нелюдим.
Береза что ему сказала
Своею чистою корой,
И пропасть что ему молчала
Пред очарованной горой?
Глаза нездешние расширил,
В них голубого света сад,
Смотрел туда, где водопад
Себе русло ночное вырыл.
(1921)
Дуб Персии
Над скатертью запутанных корней
Пустым кувшином
Подымает дуб столетние цветы
С пещерой для отшельников.
И в шорохе ветвей
Шумит созвучие
С Маздаком Маркса.
- Хамау, хамау!
Уах, уах, хаган! -
Как волки, ободряя друг друга,
Бегут шакалы.
Но помнит шепот тех ветвей
Напев времен Батыя
1921
Воззвание к славянам
Славяне! В эти дни Любек и Данциг смотрят на нас молчаливыми
испытателями - города с немецким населением и русским
славянским именем. Полабские славяне ничего не говорят
вашему сердцу? Или не отравлены смертельно наши души
видением закованного в железо Рейхера, пробождающегося
копьем славянина-селянина?
Ваши обиды велики, но их достаточно, чтобы напоить
полк коней мести - приведем же их и с Дона и Днепра,
с Волги и Вислы.
В этой силе, когда Черная Гора и Белград, дав обет
побратимства, с безумством обладающих жребием победителей
по воле богов, готовы противопоставить свою волю воле
несравненно сильнейшего врага, говорят, что дух эллинов
в борьбе с мидянами воскрес в современном славянстве,
когда в близком будущем воскреснут перед изумленными
взорами и Дарий Гистасп и Фермопильское ущелье и царь
Леонид с его тремя стами - теперь, в эти дни, или
мы пребудем безмолвны? В дни, когда мы снова увидели,
что побеждает тот, кто любит родину? Или мы не поймем
происходящего, как возгорающейся борьбы между всем
германством и всем славянством? Или мы не отзовемся
на вызов, брошенный германским миром славянству? И
будет ли направлен нами удар по габсбургскому, а не
по гогенцоллернскому латнику?
Уста наши полны мести, месть капает с удил коней,
понесем же, как красный товар, свой праздник мести
туда, где на него есть спрос, - на берега Шпрее. Русские
кони умеют попирать копытами улицы Берлина. Мы это
не забыли, мы не разучились быть русскими. В русских
подданых значится (кенигсбергский) обыватель Эммануил
Кант...
Война за единство славян, откуда бы она ни шла, из
Познани или из Боснии, приветствую тебя! Гряди! Гряди,
дивный хоровод с девой Сл(а)вией как предводительницей
Горы. Мы не понесем удара по габсбургскому потоку,
мы понесем его по гогенцоллернскому наезднику! Священная
и необходимая, грядущая и близкая война за попранные
права славян, приветствую тебя!
Долой Габсбургов! Узду Гогенцоллернам!
1908
Автобиографическая заметка
Я родился 28 окт. ст.ст. 1885 в урочище Ханская Ставка
калмыцкой степи или на морской окраине России вблизи
устья Волги. Печатал: 1) воззвание к славянам в газете
Вечер, статьи в Славянине, описание поездки в Павдинский
край в - Природа и Охота, стихи - О, рассмейтесь -
в Студии Импрессионистов, 1 вещь в Весне, Маркиза
Дезес - в Садке Судей - 1-м, Мария Вечора - в Садке
судей - 2-м, Учитель и ученик (разговор, где определен
год падения России в 1917 году), в Союзе Молодежи
- в 1913 году и в отдельной книжке в 1911 году, Девий
Бог - в Пощечине Общественному Вкусу, Дети Выдры -
в Рыкающем Парнасе, в Стрельце, Футуристах, Молоке
Кобылиц, Дохлой Луне, Изборнике, Ряве, Творениях,
Ошибке смерти. В харьковском Временнике - изд. Лирень,
5 NN - в газете Заем Свободы - 1917 года, газете Красный
Воин, Астрахань, 1918, журнале Пути Творчества, Харьков,
1919 г., сборниках Харчевня Зорь, Мы, Ржаное слово,
Взял, Центрифуга, Трое, Требник троих, Игра в аду,
Мир с конца, в отдельных книжках Время - мера мира,
Битвы 1917-1918 гг., Учитель и Ученик. В изданиях
Казанского Общества Естествоиспытателей есть статья
за 1905 год о кукушке Cuculus minoris. Собрания сочинений
не было. В 1916 году напечатана написанная мной Труба
марсиан - и в 1917 - Воззвание Председателей земного
шара -, написанное тоже мной во Временнике
1920
Автобиографическая заметка
Родился 28 октября 1885 в стане монгольских исповедующих
Будду кочевников - имя Ханская ставка, в степи - высохшем
дне исчезающего Каспийского моря (море 40 имен). При
поездке Петра Великого по Волге мой предок угощал
его кубком с червонцами разбойничьего происхождения.
В моих жилах есть армянская кровь (Алабовы) и кровь
запорожцев (Вербицкие), особая порода которых сказалась
в том, что Пржевальский, Миклуха-Маклай и другие искатели
земель были потомк<ами> птенцов Сечи. Принадлежу к
месту Встречи Волги и Каспия-моря (Сигай). Оно не
раз на протяжении веков держало в руке весы дел русских
и колебало чаши. Вступил в брачные узы со Смертью
и, таким образом, женат. Жил на Волге, Днепре, Неве,
Москве, Горыни. Перейдя перешеек, соединяющий водоемы
Волги и Лены, заставил несколько пригоршней воды проплыть
вместо Каспийского моря в Ледовитое. Переплыл залив
Судака (3 версты) и Волгу у Енотаевска. Ездил на необузданных
конях чужих конюшен. Выступил с требованием очистить
русский язык от сора иностранных слов, сделавши все,
что можно ждать от 10 стр<ок>. Напечатал: О, рассмейтесь,
смехачи; в 365+-48 дал людям способы предвидеть будущее,
нашел закон поколений; Девий бог, где населил светлыми
тенями прошлое России; Сельскую дружбу, через законы
быта люда прорубил окно в звезды. Некогда выступил
с воззванием к сербам и черногорцам по поводу Босно-Герцеговинского
грабежа, отчасти оправдавшимся через несколько лет,
в Балканскую войну, и в защиту угророссов, отнесенных
немцами в разряд растительного царства. Материк, просыпаясь,
вручает жезл людям морских окраин. В 1913 году был
назван великим гением современности, какое звание
храню и по сие время. Не был на военной службе
1914
Принадлежу к месту Встречи Волги и Каспия-моря
Отец, Владимир Алексеевич, натуралист-орнитолог, служил
тогда попечителем Малодербетовского округа. Он серьезно
занимался обычаями и историей астраханских калмыков,
и неудивительно, что Хлебников с детства знал о зурхачин
моди - калмыцких (собственно, тибетских) досках судьбы.
Зурхачи (астрологи) прилагали свое мастерство в двух
областях. 1) Математическая область: вычисление времени.
У калмыков нет постоянного календаря, и поэтому все
календарные сведения добываются по мере надобности
каждым зурхачи отдельно. 2) Гаданье о счастье, здоровье
и будущем спасении людей, о благоприятных и пагубных
обстоятельствах жизни и проч., - писал в 1893 году
Иродион Житецкий. - У каждого зурхачи, как необходимая
принадлежность его специальности, кроме рукописей,
есть еще доска для вычислений и особенная таблица
под именем тан-шим, в которой сгруппированы все данные
для предсказаний. Доска зурхачи делается из крепкого
дерева и имеет около 1 аршина длины и вершков 6 ширины
(то есть около 90 на 27 см. - В.Б.); сверху середина
выдолблена в палец глубины, так что ее окружает род
маленького валика. Зурхачи пишет на ней заостренной
палочкой, насыпая предварительно мелкой пыли. Прежде
чем начать писать, каждый раз зурхачи совершает символическую
молитву - ставит и стирает ряд особых знаков по разным
направлениям доски. На 1903-1905 годы приходятся события,
определившие судьбу Хлебникова. В 1903-м он поступил
на математическое отделение Физмата Казанского университета.
В годовщину университета, 5 ноября, произошла неразрешенная
студенческая демонстрация. По позднейшим воспоминаниям
матери, отец пошел и уговаривал Витю уйти, но он не
ушел. На улицу двинулась конная полиция, но он не
бежал, а остался. Надо же было кому-нибудь и отвечать,
- объяснял он потом. Кони, готовые растоптать его,
в последний миг остановились. Потом был месяц тюрьмы.
После тюрьмы он совершенно изменился. 18-летним юношей
Хлебников пишет завещание (Пусть на могильной плите
прочтут…), где излагает, как итог жизни, программу
будущих дел. В разделе - О пяти и более чувств - завещания
Хлебников рассказывает, как после этих потрясений
изменилась его психофизиология: Пять ликов, их пять,
но мало. Отчего не: одно оно, но велико? Узор точек,
когда ты заполнишь белеющие пространства, когда населишь
пустующие пустыри?
…То есть, как треугольник, круг, восьмиугольник суть
части плоскости, так и наши слуховые, зрительные,
вкусовые, обонятельные ощущения суть части, случайные
обмолвки этого одного великого, протяженного многообразия.
Оно подняло львиную голову и смотрит на нас, но уста
его сомкнуты.
…Так есть величины, с изменением которых синий цвет
василька (я беру чистое ощущение), непрерывно изменяясь,
проходя через неведомые нам, людям, области разрыва,
превратится в звук кукования кукушки или в плач ребенка,
станет им.
…Осветило ли хоть раз ум смертного такое многообразие,
сверкнув, как молния соединяет две надувшиеся тучи,
соединив два ряда переживаний в воспаленном сознании
больного мозга. Может быть, в предсмертный миг, когда
все торопится, все в паническом страхе спасается бегством,
спешит, прыгает через перегородки, не надеясь спасти
целого, совокупности многих личных жизней, но заботясь
только о своей, …может быть, в этот предсмертный миг
в голове всякого с страшной быстротой происходит такое
заполнение разрывов и рвов, нарушение форм и установленных
границ. В апреле 1904 г. пришло известие о бессмысленной
смерти людей при гибели броненосца Петропавловск в
Японской войне; в феврале и мае 1905-го - о множестве
смертей при Мукдене и Цусиме. Потребность отвечать,
проявившаяся в студенческих беспорядках, теперь стала
ответственностью за смерти. На Троицу 1905 года Хлебников
записал на коре березы обещание найти оправдание смертям:
Слушай! Когда многие умерли
В глубине большой воды
И родине ржаных полей
Некому было писать писем,
Я дал обещание,
Я нацарапал на синей коре
Болотной березы
Взятые из летописи
Имена судов,
На голубоватой коре
Начертил тела и трубы, волны, -
Кудесник, я хитр, -
И ввел в бой далекое море
И родную березу и болотце.
Что сильнее: простодушная береза,
Или ярость железного моря?
Я дал обещанье все понять,
Чтобы простить всем и все
И научить их этому
В египетской мистерии Ка-2 - Хлебников говорит о содержании
обретенной жизненной задачи: Я участвовал в большой
битве мертвецов пространства и войск времялюда, время
юношей и три осады занимали мой мозг. Башня толп,
башня времени, башня слова. В другой мистерии, Скуфья
Скифа, он повторяет: Я помнил слова седого жреца:
У вас три осады: осада времени, слова и множеств.
Хлебников ни на миг не оставляет свою тройную задачу,
то есть не памятью помнит, а беспрерывно занимается
ее разрешением. Осада слова нашла разрешение в корнесловии
и звездном языке. Осада времени и осада множеств вылились
в открытие законов времени, которым посвящены Доски
Судьбы. Хлебников, по воспоминаниям собеседника, говорил:
Кеплер писал, что он слушает музыку небесных сфер.
Я тоже слушаю эту музыку, и это началось еще в 1905
году. Я ощущаю пенье вселенной не только ушами, но
и глазами, разумом и всем телом. На Троицу 1905 года
Хлебников, теперь студент естественного отделения,
был в натуралистической экспедиции на Урале. В 1908-м
он перевелся в Санкт-Петербургский университет. Осенью
1909-го он перешел на Факультет восточных языков по
разряду санскритской словесности, а затем на славяно-русское
отделение Историко-филологического факультета. К тому
времени, как в 1911-м его отчислили, Хлебников уже
год собирался выйти из университета: он делил время
между Академией стиха и занятиями числами
Голова Вселенной
Наука (поэзия и проч.), реально творимая живыми людьми
в определенную эпоху, опирается на нечто, вне науки
находящееся, - на жизненное отношение к окружающему,
свойственное времени и месту. Ибо научное исследование
возможно, когда объяснение идет не дальше некоего
уровня представлений, принимаемого научным сообществом
как данное, - научной мифологии. Хлебников - с одной
стороны, Вавилов, Планк, Эйнштейн - с другой, питались
одной и той же мифологией, почерпая из нее исходные
интуиции. Коснуться некоторых концепций нового естествознания
начала века полезно, чтобы расширить круг ассоциаций
для более полного понимания Хлебникова. Ведь Хлебников
обладал серьезными познаниями во множестве областей,
он знал обо всех вещах именно то, что нужно знать,
и последовательно уничтожал указатели на контекст
истолкования. Вообще же его творчество ориентировано
не на анализ, не на истолкования, но на мгновенное
постижение-озарение: сразу и во всей полноте. Сказывают,
что Моцарту чудится, что он слышит всю симфонию от
начала до конца сразу, одновременно, в один миг! Хлебниковское
понимание пространства и времени резко расходится
с классическими представлениями и близко так называемому
новому естествознанию. Человек есть местовременная
точка, - так Хлебников выражает единство пространства-времени.
Время имеет субъективное значение для мыслящей личности:
Жизнь есть частное числа дел и количества времени.
В отождествлении времени-дления с жизнью - основа
привлекательности хлебниковского понимания времени:
Заря будущего мирно пасется рядом с тенями прошлого.
Все это указывает на серьезные разногласия хлебниковского
понимания оформленного, ожизненного, одухотворенного
времени-пространства с ньютоновским пониманием голого
пространства и мертвого времени. В 1922 г. молодой
русский физик Александр Фридман выдвинул представление
о нестационарной расширяющейся Вселенной как основе
математической модели космогонии (она обсуждалась
уже после смерти Хлебникова). Нестационарная модель
оказалась тогда делом неловким: допуская, что Вселенная
подвержена изменениям, мы неизбежно придем к выводу,
что у нее будет конец и было начало, то есть к идее
Творца. Впрочем, идея пульсаций Вселенной давно уже
никого не смущает; на ней основаны представления о
первичном раздувании Вселенной и Большом Взрыве -
каменеющий крик Хлебникова; порой речь идет о последовательности
взрывов, крик за криком. Сжатие и схлопывание Вселенной
начинают ночь Брамы, когда времени больше не будет.
Ночь проходит, перед зарей дня и новым возникновением
времени - вся Вселенная была широко раскрытый клюв
ворона. В космогонических мифах первый символ - яйцо
или голова, окруженная тьмой, отсюда ворон. Ной послал
ворона после потопа, тот не вернулся в ковчег. По
сакральному чтению Писания тогда началось создание
Вселенной; ворон - это голова Вселенной, где творятся
боги, небеса, земля. Отсюда название вещи Хлебникова:
Голова Вселенной. Рассмотрим стихотворение, настолько
богатое очевидными отсылками к различным контекстам
осмысления, что может служить примером хлебниковского
гипертекста. Мысль о пульсации Вселенной среди прочих
Хлебников разъяснял весной 1920-го в Харькове А.Н.
Андриевскому. Научные монологи перемежались репликами
о стихах; на собеседника особенное впечатление произвело
Ты же, чей разум…из свежего сборника Пути творчества
(Харьков, 1919):
Ты же, чей разум стекал,
Как седой водопад,
На пастушеский быт первой древности,
Кого числам внимал
И послушно скакал
Очарованный гад в кольцах ревности,
И змея плененного пляска и корчи,
И кольца, и свист, и шипение,
Кого заставляли все зорче и зорче
Шиповники солнц понимать точно пение,
Кто череп, рожденный отцом,
Буравчиком спокойно пробуравил,
И в скважину надменно вставил
Росистую ветку Млечного Пути,
Чтоб щеголем в гости идти,
В чьем черепе, точно стакане,
Была росистая ветка черных небес,
И звезды несут вдохновенные дани
Ему, проницавшему полночи лес
Хлебников, записав вариант для Андриевского, заметил:
Самая важная в нем строчка - это - шиповники солнц
понимать словно пение. В ней в самой краткой форме
я утверждаю свою убежденность в пульсации всех отдельностей
мироздания и их сообществ. Пульсируют солнца, пульсируют
сообщества звезд, пульсируют атомы, их ядра и электронная
оболочка, а также каждый входящий в нее электрон.
Но такт пульсации нашей галактики так велик, что нет
возможности ее измерить. Никто не может обнаружить
начало этого такта и быть свидетелем его конца. А
такт пульсации электрона так мал, что никакими ныне
существующими приборами не может быть измерен. Когда
в итоге остроумного эксперимента этот такт будет обнаружен,
кто-нибудь по ошибке припишет электрону волновую природу.
Так возникнет теория лучей вещества. Тогда же Хлебников
сказал, что он слушает музыку сфер. Закончим стихотворение
- эта - гордая, полная вызова и веры в победу - вещь
написана 7.XII.1917:
Я, носящий весь земной шар
На мизинце правой руки,
- Мой перстень неслыханных чар -
Тебе говорю: Ты!
Ты вспыхнул среди темноты.
Так я кричу, крик за криком,
И на моем каменеющем крике
Ворон священный и дикий
Совьет гнездо и вырастут ворона дети,
А на руке, протянутой к звездам,
Проползет улитка столетий!
Блаженна стрекоза, разбитая грозой,
Когда она прячется на нижней стороне
Древесного листа.
Блажен земной шар, когда он блестит
На мизинце моей руки!
Я умер и засмеялся
Мнимая единица (т.е. квадратный корень из -1) у Хлебникова
связан со специальной теорией относительности, давшей
предельную мировую скорость. Общую теорию относительности
символизирует новая геометрия - знамя Лобачевского
логов:
Перед закатом в Кисловодск
Я помню лик, суровый и угрюмый,
Запрятан в воротник:
То Лобачевский - ты,
Суровый Числоводск.
Для нас священно это имя.
Мир с непоперечными кривыми
Во дни давно и весел
Сел в первые ряды кресел
Думы моей,
Чей занавес уже поднят
Из Общей теории относительности возьмем тему: Анри
Пуанкаре против Альберта Эйнштейна. Пуанкаре рассуждал
так. Астрономические наблюдения позволят решить вопрос,
истинна ли геометрия Лобачевского (или Римана). Но
то, что мы называем прямой линией в геометрии, это
просто путь светового луча. Тогда если, скажем, истинна
не-Евклидова геометрия, то нам остается выбор между
двумя возможностями. Мы могли бы: 1) отказаться от
Евклидовой геометрии. Или же мы могли бы: 2) принять
другие законы оптики и допустить, что свет не распространяется
точно по прямой линии. (При измерениях мы должны также
добавить новые законы, устанавливающие, что все твердые
тела подвергаются некоторым сокращениям и расширениям.)
Пуанкаре предпочел вторую возможность, а Эйнштейн
ее исключил - ради простоты системы физики. Какова
основа для выбора Евклидовой или не-Евклидовой структуры
физического пространства? Удобно избежать поправочных
коэффициентов. Определяем единицу длины как длину
изменяющегося стержня - независимо от температуры,
магнитных и упругих сил, сильной или слабой гравитации.
Логических противоречий в этом нет, но этот выбор
приводит физика к довольно сложной картине мира: всякий
раз, как пламя подносится к стержню - все другие предметы
в космосе, включая удаленные галактики, немедленно
сжимаются. Для Эйнштейна такая плата была велика и
выбор нецелесообразен. Читателю предлагается решить,
на каких физических реалиях (или математических?)
основана тема рукописного фрагмента Хлебникова:
Я умер и засмеялся
просто большое стало малым,
малое большим
просто во всех членах уравненiя Мiра
знак да заменен знаком нет.
Таинственная нить уводила меня
в мiр бытия и я узнавал
вселенную внутри моего кровяного шарика
Осада времени
В конце века космология начинает смыкаться с изучением
элементарных частиц, например в случае полузамкнутых
вселенных с квантовым поведением, - такие объекты
называются фридмоны. Моделью теории единого поля,
к которой стремился Эйнштейн, служат чистые законы
времени. Атомная бомба - разорвана! - воскликнул Хлебников
по случаю вывода изящной формулы, связавшей удар волны
света, сутки Сатурна и Юпитера, порог простой реакции
человека. Теоретическая часть работы с элементарными
частицами, связанная с законами сохранения, включая
теорию суперструн (струны и брэйны), имеет тенденцию
превратиться в общую теорию симметрии - гимны ее величию
мы находим везде у Хлебникова, в каждом произведении.
Гамма будетлянина из Нашей основы дает параллель идеям
новой физики - и, пожалуй, предвидение ее развития...Мы
знаем про гаммы индусскую, китайскую, эллинскую. Присущее
каждому из этих народов свое понимание звуковой красоты
особым звукорядом соединяет колебание струн. Все же
богом каждого звукоряда было число. Гамма будетлянина
особым звукорядом соединяет и великие колебания человечества,
вызывающие войны, и удары отдельного человеческого
сердца. Если понимать все человечество как струну,
то более настойчивое изучение дает время в 317 лет
между двумя ударами струны…317 лет - не призрак, выдуманный
больным воображением и не бред, но такая же весомость,
как год, сутки земли, сутки солнца. Гамма состоит
из следующих звеньев: 317 дней, сутки, 237 секунд,
шаг пехотинца или удар сердца, равный ему во времени,
одно колебание струны А и колебание самого низкого
звука азбуки - У…Эта гамма сковывает в один звукоряд
войны, года, сутки, шаги, удары сердца, то есть вводит
нас в великое звуковое искусство будущего…Если взять
ряд 133225 лет для колебаний материков, понимаемых
как плоские струны, 317 лет для колебаний струны войн,
год и 317 дней для жизни памяти и чувств суток, 237
секунд, 1/80 и 1/70 часть минуты, и 1/439 и 1/426
части секунды, то перед нами будет цепь времен, а1,
а2, а3, а4, …аn-1, an, связанный по такому закону:
an в 365 или в 317 раз менее an-1. Этот ряд убывающих
времен и есть гамма будетлянина. Вообразите парня
с острым беспокойным взглядом, в руках у него что-то
вроде балалайки со струнами, Он играет. Звучание одной
струны вызывает сдвиги человечества через 317. Звучание
другой - шаги и удары сердца, третья - главная ось
звукового мира. Перед вами будетлянин со своей балалайкой.
На ней прикованный к струнам трепещет призрак человечества.
А будетлянин играет: и ему кажется, что вражду стран
можно заменить ворожбой струн
Музыка Сфер
Известную мысль Лейбница - Музыка есть тайное упражнение
в арифметике ведущей счет, но не сознающей этого души
- Хлебников вывернул наизнанку: он явно ведет счет,
но окружающие не осознают, что его душа слушает музыку
сфер. Весной 1919-го, составляя предисловие к собранию
творений (которое не состоялось), Хлебников писал:
Законы времени, обещание найти которые было написано
мною на березе…при известии о Цусиме, собирались 10
лет. Блестящим успехом было предсказание, сделанное
на несколько лет раньше, о крушении государства в
1917 году. Предсказание напечатано в первой увидевшей
свет книге Хлебникова Учитель и Ученик (1912), которая
начала ряд работ, ведущих к законам времени и Доскам
Судьбы.
Ученик. Я не смотрел на жизнь отдельных людей; но
я хотел издали, как гряду облаков, как дальний хребет,
увидеть весь человеческий род и узнать, свойственны
ли волнам его жизни мера, порядок и стройность…
Я искал правила, которому подчинялись народные судьбы.
И вот я утверждаю, что года между началами государств
кратны 413.
Что 1383 года отделяют паденья государств, гибель
свобод.
Что 951 год разделяет великие походы, отраженные неприятелем.
Это главные черты моей повести…
Это еще не все. Я вообще нашел, что время z отделяет
подобные события, причем z = (365 + 48y)x, где y может
иметь положительные и отрицательные значения…Половцы
завоевали русскую степь в 1093 году через 1383 года
после падения Самниума в 290 году. Но в 534 году было
покорено царство Вандалов; не следует ли ждать в 1917
году падения государства?
Художник числа
Чистые законы времени основаны на степенях двойки
и тройки, первых четном и нечетном числах: Мой основной
закон времени: во времени происходит отрицательный
сдвиг через 3^n дней и положительный через 2^n дней;
события, дух времени становится обратным через 3^n
дней и усиливает свои числа через 2^n дней; между
22 декабря 1905 московским восстанием, и 13 марта
1917 прошло 212 дней; между завоеванием Сибири 1581
г. и отпором России 1905 25 февраля при Мукдене прошло
310 + 310 дней. Когда будущее становится благодаря
этим выкладкам прозрачным, теряется чувство времени,
кажется, что стоишь неподвижно на палубе предвидения
будущего. Чувство времени исчезает и оно походит на
поле впереди и поле сзади, становится своего рода
пространством. Малые степени тройки (x = 3^m + 3^n)
относятся к жизни отдельных людей, управляя возмездием
или сдвигами в строении общества: Самодержец Николай
Романов был 16.VII.1918 г. расстрелян через 37 + 37
после роспуска Думы 22.VII.1906 г...Правительство
Милюкова-Керенского 10.III.1917 г. возникло за 35
до правительства Ленина - Троцкого - 10.XI.1917 г.
Оправляясь от октября 1917 г., Хлебников строил Взгляд
на 1923-й год, предсказание ударов расширения и ослабления
советской власти. Елена Саканян, продолжая Взгляд
на основе законов времени, построила Паутину Времени
для своего фильма Путешествие с Двойником (Первые
хлебниковские игры, 1992). Вверх от узлового 1917-го
идут удары расширения власти, через 2^n дней: годы
1921, 1923, 1929, 1939 и неожиданный рецидив советской
власти - 2007 год. Вниз от 1917-го - удары ослабления
власти, через 3^n дней: 1929 (двойной смысл года),
1941, 1953, 1962 (Карибский кризис), 1989 и конец
власти - 2025 год. Хлебников утверждает универсальность
законов времени (тем самым он называет некоторые темы
Досок Судьбы): Если существуют чистые законы времени,
то они должны управлять всем, что протекает во времени,
будет ли это душа Гоголя, Евгений Онегин Пушкина,
светила солнечного мира, сдвиги земной коры и страшная
смена царства змей царством людей, смена Девонского
времени временем, ознаменованным вмешательством человека
в жизнь и строение земного шара. Точки сопряженных
событий, подобных или противоположных по смыслу, находятся
не рядом во времени: они разделены глыбами времени;
время ломается на куски, и к одному куску относится
дело и возмездие, военное нашествие и его остановка,
взятие Искера дружиной Ермака и отпор движению русских
на Восток при Мукдене. В ходе знаменитых Полтавских
экспедиций 1888 - 1891 гг. по изучению русских черноземов
Василий Докучаев демонстрировал справедливость закона
содружества, мировой сопомощи и любви. Его область
применения - обширные зональные пространства. Он долженствует
дополнить закон великого Дарвина - закон борьбы за
существование, который применим к небольшому полю
наблюдений. Так и Хлебников занят расширением сознания:
Художник числа приходит на смену художнику слова и
там, где была борьба за существование, выживание наиболее
приспособленных, враждующих кусков познания, что было
содержанием и гордостью науки прошлого, появится единый
кусок времени, единый закон граждан времени, обращающий
недавних врагов в товарищей друг другу по единству
закона времени. Потому-то законы времени и Доски Судьбы
стали ответом Хлебникова на вызов бессмысленных смертей
- исполнением обещания все понять, чтобы простить
всем и все и научить их этому
Разум Мировой
Попробуем приблизиться к разгадке второго заветного,
после Велимира, имени Хлебникова: Зангези. В качестве
исходной точки возьмем судьбу Хлебникова: это Волга,
река Разина. Хлебников указывает на свою сопричастность
Разину в знаменитом полиндромоне:
Я Разин со знаменем Лобачевского логов.
Во головах свеча, боль; мене ман, засни заря.
Мимоходом упомянем одно из круга значений мене ман,
из книги пророка Даниила. И вот что начертано: мене,
мене, текел, упарсин. Вот и значение слов: мене -
исчислил бог царствие твое и положил конец ему...(Дан
5, 25-26). Ман = Манас - сердце, в психологическом
смысле; орган познания; творческий принцип. Мысль,
как ум, посредством которого она действует, есть сила
или шакти. Корень ман значит думать; это также корень
слова Ман, которое одно во всем творении значит мыслитель.
Хлебников, и это самое интересное и важное, таков,
что отнюдь нельзя сказать: это вот - верное толкование,
а все иные - нет. Напротив, очень часто верно и то
и другое, хотя бы первое не могло одновременно сосуществовать
со вторым, и некоторое третье, и т.д. Так что следует
говорить о порождении смысло-образом серии дискретных
ликов, которые в итоге замыкают круг полного мира
смысло-образа. Истолкования Хлебникова хочется сравнить
с квантовым представлением атома, опрокинувшим классическую
механику с действующими причинами и открывшим для
физики царство целей - конечных причин. Электрон может
находиться на одном из серии предписанных энергетических
уровней, иметь то или иное из разрешенных состояний.
Пусть будет установлен частный энергетический уровень:
но это лишь подробность, надо знать всю систему уровней.
А это - то самое важное, что следует знать о каждой
вещи - об электроне ли, о Хлебникове - а не тьму унижающих
их подробностей (Елена Гуро). Так обстоит и с текстами
Хлебникова: смысл рождается от встречи энергии текста
с ответной энергией читателя. Смысл - результат сотворчества.
Но если разные читатели обнаружат различные значения
того же самого кусочка текста (и каждый может быть
прав), то каков, так сказать, окончательный смысл?
Быть может, полный цикл отдельных смыслов? Быть может,
также вызванный импульсом текста процесс творчества?
В последние месяцы жизни Хлебников подготовил к печати
итоговые вещи, двойники Зангези и Доски Судьбы. Книга
заканчивалась самоубийством Зангези: Бритва, на! мое
горло. В корректуре Хлебников дописал: Зангези (входя):
Зангези жив. Это была неумная шутка. На последней
странице обложки - объявление: Печатаются и скоро
выйдут Доски Судьбы…Законы времени и Звездная азбука
(Ка значит преграду движению, Эль распределение по
плоскости) отменяют старое калмыцкое гадание по бараньей
лопатке:
Зачем мне летопись? Дневники свобод.
Лучше вытру доску для письмен
И поставлю Ка и Эль.
Довольно, не надо! зачем свободу на лопатке.
И Эль безмерное в движеньи
И Ка искусное в сраженьи
И пусть моряк из Вера-Круза
Разскажет: так в бою Ка и Эль дерутся
В письмах 1921-1922 гг. повторяется тема: Когда молчит
печатный станок, я умер; В числах я зело искусил себя.
И готов построить весну чисел, если бы работал печатный
станок; Книга уже готова и написана языком уравнений.
Это полотно, где одна только краска - число; Моя книга
- мое главное дело, но она застряла на первом листе
и дальше не двигается. Наконец, Я надеюсь отпечатать
закон времени и тогда буду свободен. В мистерии Лев
(ок. 1915) Ка, египетский двойник души, вручил Хлебникову
нить Тезея и провел по лабиринту жизни к месту его
будущей смерти, северному морю.
- Ка положил мне руку на плечо и сказал: Возьми часы
и измерь во времени свои вздохи и эту слабость другой
жизни. Помни об осужденных умереть на заре и держи
нить…Одной рукой он держал меня за плечо - почти пригнув
меня к полу, другой показал на окровавленного Ка Тезея.
Тот вошел шумной походкой…Ветер пробежал. Стало темно.
Я поднял руку, в ней лежала нить, уходящая за двери.
Мы взошли по семи ступеням к колодцу башни и оттуда
смотрели на звездное небо, и увидели степь и ее красные
и белые пески…Я до боли стиснул нить и вспоминал…где
и когда?
- Идем, - сурово заметил Ка.
Он привел меня к другому морю. Это не то море, у которого
я родился, целый материк суши лежал между нами. Я
подошел, и водопад чисел падал сквозь меня от моря
родного к этому. Я разделся, и когда волны, вдруг
угрожая и пенясь, с шумом и гамом пошли на меня, я
вспомнил одну улицу Казани, узкую, белую от солнца,
палящего ноги коннице, несущейся на нас. Он остался
на месте. И вдруг остановилась на месте и закипевшая
телом большого морского чудовища, с злыми глазами
толпа коней, почти наступившая мне на ноги. Я остался
цел, меня не тронул никто, хотя я не тронулся с места.
Ка заранее показал Хлебникову его где, у истоков Волги.
Когда - станет известно по исполнении обета. Люди
моей задачи часто умирают 37-ми лет, мне уже 37 лет,
- заметил Хлебников. Весной 1922 Хлебников поехал
к Митуричам в Санталово Новгородской губ., к истоку
Волги. Вскоре по приезде он тяжело заболел и, проболев
месяц, умер 28 июня 1922 года. В списке странствий
под этой датой последняя запись: Свобода - Так Волга
своим руслом замкнула круг жизни Хлебникова. Когда
судьбы выходят из береговых размеров, как часто заключительный
знак ставят силы природы
Василий Бабков. Законы времени и Доски судьбы
http://science.ng.ru/magnum/2000-04-19/5_khlebnikov.html
http://www.chronos.msu.ru/biographies/babkov_khlebnikov.html
Святче божий!
Старец, бородой сед!
Ты скажи, кто ты?
Человек ли еси,
Ли бес?
И что - имя тебе?
И холмы отвечали:
Человек ли еси,
Ли бес?
И что - имя тебе?
Молчал.
Только нес он белую книгу
Перед собой
И отражался в синей воде.
И стояла на ней глаголица старая,
И ветер, волнуя бороду,
Мешал идти
И несть книгу.
А стояло в ней:
Бойтесь трех ног у коня,
Бойтесь трех ног у людей!
Старче божий!
Зачем идешь?
И холмы отвечали:
Зачем идешь?
И какого ты роду-племени,
И откуда - ты?
Я оттуда, где двое тянут соху,
А третий сохою пашет.
Только три мужика в черном поле
Да тьма воронов!
Вот пастух с бичом,
В узлах чертики
От дождя спрятались.
Загонять коров помогать ему они будут.
Май - июнь 1922
Радио будущего
http://www.rvb.ru/hlebnikov/tekst/06teor/272.htm
Ляля на тигре
http://www.rvb.ru/hlebnikov/tekst/06teor/260.htm
Ветка вербы
http://www.rvb.ru/hlebnikov/tekst/04prose/249.htm
Нужно ли начинать рассказ с детства?
http://www.rvb.ru/hlebnikov/tekst/04prose/242.htm
Каменная баба
http://www.rvb.ru/hlebnikov/tekst/02poemy/206.htm
http://avantgarde.narod.ru/biblio/chl.htm
http://lib.ru/PROZA/DRUZHNIKOV/Khlebnikov.txt
От чего бы ни отталкивался исследователь (или почитатель)
Хлебникова, он неизбежно приходит к выводу - не обязательно
явно высказанному, - что для более адекватной трактовки
любой конкретной темы, любого крупного произведения
следует познакомиться с законами времени и Досками
Судьбы
Велимир Хлебников. Доски судьбы Реконструкция текста,
составление, комментарий, очерк - Василий В. Бабков.
- М.: ООО Диполь Т, 2001. - 288 с. Тираж 300-400 экз.
ISBN 5-901144-03-1
http://www.ihst.ru/personal/babkoff/Chelo.php
Незадолго до смерти он составил небольшой список городов,
стран, мест, где бывал, своего рода перечень странствий,
озаглавленный - Дорога чада милого (хранится в РГАЛИ:
527-1-75-л.35). Здесь столбиком написано: Астрахань
- Москва - Харьков - Ростов - Баку - Персия - Пятигорск
- Поезд - Москва. И венчает список, написанное крупнее
остальных и как бы немного сбоку, слово : нет, не
смерть, а - СВОБОДА, рядом с которым уже рукой П.
Митурича сделана приписка: Санталово Новгор. губ.
Крестец. р-н. + 28/VI 1922
 Я, носящий весь земной
шар
На мизинце правой руки,
- Мой перстень неслыханных чар -
Тебе говорю: Ты!
Ты вспыхнул среди темноты.
Так я кричу, крик за криком,
И на моем каменеющем крике
Ворон священный и дикий
Совьет гнездо и вырастут ворона дети,
А на руке, протянутой к звездам,
Проползет улитка столетий!
Блаженна стрекоза, разбитая грозой,
Когда она прячется на нижней стороне
Древесного листа.
Блажен земной шар, когда он блестит
На мизинце моей руки!
Велимир Хлебников. Творения, М., 1986)
http://www.rvb.ru/hlebnikov
Велимiр Хлъбников. Доски Судьбы
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_151.htm
|